Твой голос поймал я в Смоленске,Но мне, как всегда, не везло —Из тысячи слов твоих женскихУслышал я только: алло!Рвалась телефонная ниткаНа слове три раза подряд,Оглохшая телефонисткаУстало сказала: «Бомбят».А дальше летели недели,И так получилось само —Когда мы под Оршей сидели,Тебе сочинил я письмо.В нем много написано было,Теперь и не вспомнишь всего.Ты б, верно, меня полюбила,Когда б получила его.В ночи под глухим Могилевом —Уж так получилось само,Иначе не мог я — ну, словом,Пришлось разорвать мне письмо.Всего, что пережито былоВ ту ночь, ты и знать не могла.А верно б, меня полюбила,Когда бы там рядом была.Но рядом тебя не случилось,И порвано было письмо,И все, что могло быть, — забылось,Уж так получилось само.Нарочно писать ведь не будешь,Раз горький затеялся спор;Меня до сих пор ты не любишь,А я не пишу до сих пор.
1942
«Был у меня хороший друг…»
Был у меня хороший друг —Куда уж лучше быть, —Да все, бывало, недосугНам с ним поговорить.То уезжает он, то я.Что сделаешь — война…Где настоящие друзья —Там дружба не видна.Такой не станет слезы лить,Что не видал давно,При всех не будет громко питьОн за меня вино.И на пирушке за столомНе расцелует вдруг…Откуда ж знать тебе о нем,Что он мой лучший друг?Что с ним видали мы бедуИ расквитались с ней,Что с ним бывали мы в аду.А рай — не для друзей.Но встретится в Москве со мной —Весь разговор наш с ним:— Еще живой? — Пока живой.— Когда же посидим?Опять не можешь, сукин сын,Совсем забыл друзей!Шучу, шучу, ведь я один,А ты, наверно, — к ней.К ней? Может, завтра среди дняЗайду к вам. Или нет,Вам хорошо и без меня,Передавай привет.А впрочем, и привет не шли,С тобою на войнеМы спелись от нее вдали,Где ж знать ей обо мне? —Да, ты не знаешь про негоПочти что ничего,Ни слов его, ни дел его,Ни верности его.Но он, он знает о тебеВсех больше и верней,Чем стать могла в моей судьбеИ чем не стала в ней.Всех мук и ревностей моихЛишь он свидетель был,И, правду говоря, за нихТебя он не любил.……………….Был у меня хороший друг —Куда уж лучше быть, —Да все, бывало, недосугНам с ним поговорить.Теперь мне дан досуг навекО нем жалеть, скорбя,Он был хороший человек,Хоть не любил тебя.Давай же помянем о немТеперь с тобой вдвоемИ горькие слова запьем,Как он любил, вином.Тем самым, что он мне принес,Когда недавно был.Ну и не надо слез. Он слезПри жизни не любил.
1942
Каретный переулок
За окном пепелища, дома черноребрые,Снова холод, война и зима…Написать тебе что-нибудь доброе-доброе?Чтобы ты удивилась сама.До сих пор я тебя добротою не баловал,Не умел ни жалеть, ни прощать,Слишком горькие шутки в разлуке откалывал,Злом на зло привыкал отвечать.Но сегодня тебя вдруг не злой, не упрямою,Словно при смерти вижу, родной,Словно это письмо вдруг последнее самое,Словно кончил все счеты с тобой.Начинаются русские песни запевочкой.Ни с того ни с сего о другом:Я сегодня хочу увидать тебя девочкойВ переулке с московским двором.Увидать не любимой еще, не целованной,Не знакомою, не женой,Не казнимой еще и еще не балованнойПеременчивой женской судьбой.Мы соседями были. Но знака секретногоТы мальчишке подать не могла:Позже на пять минут выходил я с Каретного,Чем с Садовой навстречу ты шла.Каждый день пять минут; то дурными, то добрымиБыли мимо летевшие дни.Пять минут не могла подождать меня вовремя,В десять лет обернулись они.Нам по-взрослому любится и ненавидится,Но, быть может, все эти годаЯ бы отдал за то, чтоб с тобою увидетьсяВ переулке Каретном тогда.Я б тебя оберег от тоски одиночества,От измены и ласки чужой…Впрочем, все это глупости. Просто мне хочетсяС непривычки быть добрым с тобой.Даже в горькие дни на судьбу я не сетую.Как заведено, будем мы жить…Но семнадцатилетним я все же советуюРаньше на пять минут выходить.
1942
Дожди
Опять сегодня утром будетПочтовый самолет в Москву.Какие-то другие людиЛетят. А я все здесь живу.Могу тебе сказать, что тутВсе так же холодно и скользко,Весь день дожди идут, идут,Как растянувшееся войско.Все по колено стало в воду,Весь мир покрыт водой сплошной,Такой, как будто бог природуПрислал сюда на водопой.Мы только полчаса назадВернулись с рекогносцировки,И наши сапоги висятУ печки, сохнут на веревке.И сам сижу у печки, сохну.Занятье глупое: с утраОпять поеду и промокну —В степи ни одного костра.Лишь дождь, как будто он привязанНавеки к конскому хвосту,Да свист снаряда, сердце разомРоняющего в пустоту.А здесь, в халупе нашей, все жеМы можем сапоги хоть снять,Погреться, на соломе лежа,Как видишь — письма написать.Мое письмо тебе свезутИ позвонят с аэродрома,И ты в Москве сегодня ж домаЕго прочтешь за пять минут.Увидеть бы лицо твое,Когда в разлуке вечерамиВдруг в кресло старое моеВлезаешь, как при мне, с ногами.И, на коленях разложивБессильные листочки писем,Гадаешь: жив или не жив,Как будто мы от них зависим.Во-первых, чтоб ты знала: мыУж третий день как наступаем,Железом взрытые холмыТо вновь берем, то оставляем.Нам в первый день не повезло:Дождь рухнул с неба, как назло,Лишь только, кончивши работу,Замолкли пушки, и пехотаПошла вперед. А через часСреди неимоверной, страшнойВоды, увязнувший по башню,Последний танк отстал от нас.Есть в неудачном наступленьеНесчастный час, когда оноУже остановилось, ноВойска приведены в движенье.Еще не отменен приказ,И он с жестоким постоянствомВ непроходимое пространство,Как маятник, толкает нас.Но разве можно знать отсюда —Вдруг эти наши три версты,Две взятых кровью высотыНужны за двести верст, где чудоПрорыва будет завтра в пять,Где уж в ракетницах ракеты.Москва запрошена. Ответа Нет.Надо ждать и наступать.Все свыклись с этой трудной мыслью:И штаб, и мрачный генерал,Который молча крупной рысьюПоля сраженья объезжал.Мы выехали с ним верхамиПо направленью к Джантаре,Уже синело за холмами,И дело близилось к заре.Над Акмонайскою равнинойШел зимний дождь, и все сильней,Все было мокро, даже спиныПонуро несших нас коней.Однообразная картинаТрех верст, что мы прошли вчера,В грязи ревущие машины,Рыдающие трактора.Воронок черные болячки.Грязь и вода, смерть и вода.Оборванные проводаИ кони в мертвых позах скачки.На минном поле вперемежкуТела то вверх, то вниз лицом,Как будто смерть в орла и решкуИграла с каждым мертвецом.А те, что при дороге самой,Вдруг так похожи на детей,Что, не поверив в смерть, упрямоВсе хочется спросить: «Ты чей?»Как будто их тут не убили,А ехали из дома в домИ уронили и забылиС дороги подобрать потом.А дальше мертвые румыны,Где в бегстве их застиг снаряд,Как будто их толкнули в спину,В грязи на корточках сидят.Среди развалин Джантары,Вдоль южной глиняной ограды,Как в кегельбане для игры,Стоят забытые снаряды.Но словно все кругом обман,Когда глаза зажмуришь с горя,Вдруг солью, рыбой сквозь туманНет-нет да и потянет с моря.И снова грязь из-под копыт,И слух, уж сотый за неделю,О ком-то, кто вчера убит,И чей-то возглас: «Неужели?»Однако мне пора кончать.Ну что ж, последние приветы,Пока фельдъегеря печатьНе запечатала пакеты.Еще одно. Два дня назад,Как в детстве, подогнувши ноги,Лежал в кювете у дорогиИ ждал, когда нас отбомбят.Я, кажется, тебе писал,Что под бомбежкой, свыкшись с нею,Теперь лежу там, где упал,И вверх лицом, чтобы виднее.Так я лежал и в этот раз.Грязь, прошлогодняя осока,И бомбы прямо и высоко,И, значит, лягут сзади нас.Я думал о тебе сначала,Потом привычно о войне,Что впереди зениток мало,Застряли где-то в глубине.Что танки у села КорпечаСтоят в грязи, а дождь все льет.Потом я вспомнил нашу встречуИ ссору в прошлый Новый год.Был глупый день и злые споры,Но до смешного, как урок,Я, в чем была причина ссоры,Пытался вспомнить и не мог.Как мелочно все было этоПеред лицом большой беды,Вот этой каторжной воды,Нас здесь сживающей со света.Перед лицом того солдата,Что здесь со мной атаки ждетИ молча мокрый хлеб жует,Прикрыв полой ствол автомата.Нет, в эти долгие минутыЯ, глядя в небо, не желалНи обойтись с тобою крутоНи попрекнуть тем, что я знал.Ни укорить и не обидеть,А, ржавый стебель теребя,Я просто видеть, видеть, видетьХотел тебя, тебя, тебя,Без ссор, без глупой канители,Что вспомнить стыдно и смешно.А бомбы не спеша летели,Как на замедленном кино…Все. Даль над серыми полямиС утра затянута дождем,Бренча тихонько стременами,Скучают кони под окном.Сейчас поедем. Коноводы,Собравшись в кучу у крыльца,Устало матерят погодуИ курят, курят без конца.
Крым, 1942
«Не раз видав, как умирали…»
Не раз видав, как умиралиВ боях товарищи мои,Я утверждаю: не виталиНад ними образы ничьи.На небе, средь дымов сраженья,Над полем смерти до сих порНи разу женского виденьяНежданно мой не встретил взор.И в миг кровавого тумана,Когда товарищ умирал,Воздушною рукою раныЕму никто не врачевал.Когда он с жизнью расставался,Кругом него был воздух пуст,И образ нежный не касалсяГубами холодевших уст.И если даже с тайной силойВдали, в предчувствиях, в тоскеОна в тот миг шептала: «Милый» —На скорбном женском языке,Он не увидел это словоНа милых дрогнувших губах,Все было дымно и багровоВ последний миг в его глазах.……………….Со мной прощаясь на рассветеПеред отъездом, раз и дваТы повтори мне все на светеНеповторимые слова.Я навсегда возьму с собоюЗвук слов твоих, вкус губ твоих.Пускай не лгут. На поле бояНичто мне не напомнит их.
1943
Далекому другу
И этот год ты встретишь без меня.Когда б понять ты до конца сумела,Когда бы знала ты, как я люблю тебя,Ко мне бы ты на крыльях долетела.Отныне были б мы вдвоем везде,Метель твоим бы голосом мне пела,И отраженьем в ледяной водеТвое лицо бы на меня смотрело.Когда бы знала ты, как я тебя люблю,Ты б надо мной всю ночь, до пробужденья,Стояла тут, в землянке, где я сплю,Одну себя пуская в сновиденья.Когда б одною силою любвиМог наши души поселить я рядом,Твоей душе сказать: приди, живи,Бесплотна будь, будь недоступна взглядам,Но ни на шаг не покидай меня,Лишь мне понятным будь напоминаньем:В костре — неясным трепетом огня,В метели — снега голубым порханьем.Незримая, смотри, как я пишуЛистки своих ночных нелепых писем,Как я слова беспомощно ищу,Как нестерпимо я от них зависим.Я здесь ни с кем тоской делиться не хочу,Свое ты редко здесь услышишь имя.Но если я молчу — я о тебе молчу,И воздух населен весь лицами твоими.Они кругом меня, куда ни кинусь я,Все ты в мои глаза глядишь неутомимо.Да, ты бы поняла, как я люблю тебя,Когда б хоть день со мной тут прожиланезримо.…………………Но ты и этот год встречаешь без меня…
1943
«Первый снег в окно твоей квартиры…»
Первый снег в окно твоей квартирыЗаглянул несмело, как ребенок,А у нас лимоны по две лиры,Красный перец на стенах беленых.Мы живем на вилле ди Веллина,Трое русских, три недавних друга.По ночам стучатся апельсиныВ наши окна, если ветер с юга.На березы вовсе не похожи —Кактусы под окнами маячат,И, как все кругом, чужая тоже,Женщина по-итальянски плачет.Пароходы грустно, по-собачьиЛают, сидя на цепи у порта.Продают на улицах рыбачкиОсьминога и морского черта.Юбки матерей не отпуская,Бродят черные, как галки, дети…Никогда не думал, что такаяМожет быть тоска на белом свете.
Бари, 1944
Три дня живу в пустом немецком доме
Три дня живу в пустом немецком доме,Пишу статью, как будто воз везу,И нету никого со мною, кромеМоей тоски да музыки внизу.Идут дожди. Затишье. Где-то тамРаз в день лениво вспыхнет канонада.Шофер за мною ходит по пятам:— Машина не нужна? — Пока не надо.Шофер скучает тоже. Там, внизу,Он на рояль накладывает рукиИ выжимает каждый день слезуОдной и той же песенкой — разлуки.Он предлагал, по дружбе, — перестать:— Раз грусть берет, так в пол бы постучали…—Но эта песня мне сейчас под статьСвоей жестокой простотой печали.Уж, видно, так родились мы на свет,Берет за сердце самое простое.Для человека — университетВ минуты эти ничего не стоит.Он слушает расстроенный рояльИ пение попутчика-солдата.Ему себя до слез, ужасно жаль.И кажется, что счастлив был когда-то.И кажется ему, что он умрет,Что все, как в песне, непременно будет,И пуля прямо в сердце попадет,И верная жена его забудет.Нет, я не попрошу здесь: «Замолчи!»Здесь власть твоя. Услышь из страшной далиИ там сама тихонько постучи,Чтоб здесь играть мне песню перестали.
1945
Корреспондентская застольная
От Москвы до БрестаНет такого места,Где бы ни скитались мы в пыли,С «лейкой» и с блокнотом,А то и пулеметомСквозь огонь и стужу мы прошли.Без глотка, товарищ,Песню не заваришь,Так давай по маленькой хлебнем!Выпьем за писавших,Выпьем за снимавших,Выпьем за шагавших под огнем.Есть, чтоб выпить, повод —За военный провод,За У-2, за «эмку», за успех…Как пешком шагали,Как плечом толкали,Как мы поспевали раньше всех.От ветров и водкиХрипли наши глотки,Но мы скажем тем,Кто упрекнет:— С наше покочуйте,С наше поночуйте,С наше повоюйте хоть бы год.Там, где мы бывали,Нам танков не давали,Репортер погибнет — не беда.Но на «эмке» дранойИ с одним наганомМы первыми въезжали в города.Помянуть нам впоруМертвых репортеров.Стал могилой Киев имИ Крым.Хоть они пороюБыли и герои,Не поставят памятника им.Так выпьем за победу,За свою газету,А не доживем, мой дорогой,Кто-нибудь услышит,Снимет и напишет,Кто-нибудь помянет нас с тобой.
Припев:
Жив ты или помер —Главное, чтоб в номерМатериал успел ты передать.И чтоб, между прочим,Был фитиль всем прочим,А на остальное — наплевать!
1943
Новогодняя ночь в Токио
Новогодняя ночь, новогодняя ночь!Новогодняя — первая после войны.Как бы дома хотел я ее провести,чтобы — я,чтобы — ты,чтоб — друзья…Но нельзя!И ничем не помочь,и ничьей тут вины:просто за семь тыщ версти еще три верстыэтой ночью мне вышло на пост заступать,есть, и пить,и исправно бокал поднимать,и вставать,и садиться,и снова вставатьна далекой, как Марс, неуютной земле.«Мистер Симонов» — карточка там на столе,чтоб средь мистеров прочих нашел свой прибор,чтобы с кем посадили —с тем и вел разговор.И сидит он, твой снова уехавший муж,и встает он, твой писем не пишущий друг,за столом, среди чуждых ему тел и душ,оглядев эти пьющие души вокруг,и со скрипом на трудном, чужом языкекраткий спич произносит с бокалом в руке.Пьют соседи, тот спич разобрав приблизительно.А за окнами дождик японский, пронзительный,а за окнами Токио в щебне и камне…Как твоя бы сейчас пригодилась рука мне —просто тихо пожать,просто знать, что вдвоем.Мол, не то пережили,—и это переживем…А вообще говоря — ничего не случилось;просто думали — вместе, и не получилось!Я сижу за столом,не за тем, где мне были бы рады,а за этим,где мненикого ровным счетом не надо:ни вот этого рыжего, как огонь,истукана,что напротив, как конь,пьет стакан за стаканом,ни соседа — майора, жующегос хрустом креветки,ни того вон, непьющегопарня из ихней разведки,ни второго соседа,он, кажется, тоже — оттудаи следит всю беседу,чтобы моя не пустела посуда;даже этого, ласкового,с нашивкой «Морская пехота»,что все время вытаскиваетразные детские фото, —и его мне не надо,хоть, кажется, он без затей —и, по первому взгляду,действительно любит детей.До того мне тут пусто,до того — никого,что в Москве тебе чувстване понять моего!А в остальном с моею персонойтут никаких не стрясется страстей.Новый год. В клубе местного гарнизонапьют здоровье русских гостей;у нас в порядке и «пассы» и визы,и Берлин еще слишком недавно взят,и полковник,прикрыв улыбкою вызов,как солдат,пьет за нас —за бывших солдат!Это завтра они нам палки в колесабудут совать изо всех обочин!Это завтра они устроят допросыговорившим со мной японским рабочим,это завтра они, чтоб не ехал на шахту,не продадут мне билета на поезд.Это завтра шпиков трехсменную вахтук нам приставят,«за нашу жизньбеспокоясь»!Насуют провожатых, как в горло кости,чтоб ни с кем не встречались, —дадут нам бой!Все это — завтра!А пока — мы гости:— Хелс ту ю!— Рашен солджерс!— Рашен фрэндс!— Рашен бойс! [2]……………….Новогодняя ночь,новогодняя ночь! —Не была ль ты поверкою после войны,как мы в силах по дому тоску превозмочьи как правилам боя остались вернына пороге «холодной войны»?Нам мечталась та ночьвся в огнях, в чудесах,вся одетая в русской зимы красоту,а досталось ту ночьпростоять на часах,под чужими дождями,на дальнем посту!Ни чудес, ни огней,ничего —разводящим видней,где поставить кого.
Около монастыря КассиноПодошли ко мне три блудных сына,В курточках английского покроя,Опаленных римскою жарою.Прямо англичане — да и только,Все различье — над плечами толькоБуквы «Poland» вышиты побольше.По-английски «Poland» значит — Польша.Это — чтоб не спутать, чтобы знать,Кого в бой перед собой толкать.Посмотрели на мои погоны,На звезду над козырьком зеленым,Огляделись и меня спросили:— Пан полковник, верно, из России?— Нет, — сказал я, — я приехал с Вислы,Где дымы от выстрелов повисли,Где мы днем и ночью переправыПод огнем наводим у Варшавы.И где бранным полем в бой идут полякиБез нашивок «Poland» на английском хаки.И один спросил: — Ну, как там, дома? —И второй спросил: — Ну, как там, дома?Третий только молча улыбнулся,Словно к дому сердцем дотянулся.— Будь вы там, — сказал я, — вы могли быВидеть, как желтеют в рощах липы,Как над Вислой чайки пролетают.Как поляков матери встречают.Только это вам неинтересно —В Лондоне ваш дом, как мне известно.Не над Вислой, а над рыжей Темзой,На английских скалах, вычищенных пемзой.Так сказал я им нарочно грубо.От обиды дрогнули их губы.И один сказал, что нету дольшеСилы в сердце жить вдали от Польши.И второй сказал, что до рассветаКаждой ночью думает про это.Третий только молча улыбнулсяИ сквозь хаки к сердцу прикоснулся.Видно, это сердце к тем английским скаламНе прибить гвоздями будет генералам.Офицер прошел щеголеватый,Молча козырнули три солдатаИ ушли под желтым его взглядом,Обеспечены тройным нарядом.В это время в своем штабе в РимеАндерс с генералами своимиСоставлял реляцию для Лондона:Сколько польских душ им черту продано,Сколько их готово на скитанияЗа великобританское питание.День считал и ночь считал подряд,Присчитал и этих трех солдат.Так, бывало, хитрый старшинаПолучал на мертвых душ вина.Около монастыря КассиноПодошли ко мне три блудных сына,Три давно уж в глубине душиМертвые для Лондона души.Где-нибудь в Варшаве или ПознаниС ними еще встретиться не поздно мне.