Чтение онлайн

Эти примеры показывают тесную связь между внешней политикой и стратегией государства. Политика оказывает прямое влияние на войну, определяя заранее ее цели и характер. Война может вестись с расчетом на быстрый и сокрушительный результат, а может приобретать затяжной характер, истощая ресурсы неприятеля и его волю к победе. Со времен Клаузевица часто проводилось различие между стратегией, направленной на достижение решительной победы, и стратегией изматывания, между войнами в стиле Наполеона и войнами в стиле Фридриха Великого [57] . В первом случае генеральное сражение с неприятельской армией является прямым средством достижения победы, в то время как во втором случае открытого столкновения скорее следует избегать. На практике, разумеется, эти варианты общей стратегии редко реализовывались в чистом виде. Например, Фридрих Великий, стремился затянуть Семилетнюю войну и подорвать таким образом боевой дух своих врагов. Однако он никогда не отказывался от сражения, если оно было выгодно ему в данный момент. Могут ли эти построения современной военной науки быть применены к военной истории Рима? Рассмотрим в качестве примера гражданскую войну между Цезарем и Помпеем. В первый год войны Цезарь сумел рассеять испанскую армию сторонников Помпея, практически не вступая в сражение. Тем не менее сам Цезарь всегда стремился к более активным действиям. Так же как и Наполеон, он предпочел бы решить исход войны в одном решительном сражении. Победа Бонапарта при Ульме на самом деле ничуть не менее ценна, чем победа при Аустерлице. И Цезарь в Испании, и Наполеон при Ульме одинаково добились своих целей, заняв такую позицию, оставаясь на которой они могли быть уверены в победе, если бы дело дошло все-таки до сражения.

Войны не всегда идут по первоначальному плану, и политические цели войны иногда достигаются стратегией, которая на первый взгляд этим целям не вполне соответствует. Я постараюсь проиллюстрировать это утверждение на примере трех великих войн, которые Рим вел с Карфагеном. Целью первой войны был контроль над Сицилией. Нет ни малейших оснований полагать, что Рим уже тогда мог предвидеть падение Карфагена. Римская стратегия преследовала на данном этапе довольно ограниченную цель – выдворить карфагенян из Сицилии. Десять лет римские армии с переменным успехом воевали на острове, а римский флот блокировал на острове карфагенские войска и перерезал им все пути сообщения с метрополией. Затем римляне предприняли попытку вторжения в Африку. Когда Карфаген попытался начать переговоры о мире, командующий римской армией выдвинул заведомо неприемлемые для карфагенян условия [58] . Однако я совершенно убежден, что такая позиция на переговорах была личной инициативой римского консула (Марка Атилия Регула. – Пер. ), желавшего присвоить себе славу столь крупной военной и политической победы. Провал переговоров привел к тому, что Карфаген, перегруппировав силы за время передышки, нанес римлянам поражение на суше, а довершила дело последовавшая за тем катастрофа на море, когда во время сильнейшей бури погиб почти весь римский флот. Потерпев поражение, Рим вернулся к прежней стратегии, если вообще когда-либо в действительности отказывался от нее. Потребовалось еще десять лет тяжелой войны, чтобы идея вторжения в Африку была воскрешена. И когда ее наконец удалось осуществить, Карфаген капитулировал. Рим достиг своих целей и, получив контрибуцию от Карфагена, казалось бы, успокоился. Карфагену было позволено без помех завоевать новую провинцию – Испанию, которая в значительной мере компенсировала ему потерю Сицилии и помогла выплатить Риму полагавшуюся по договору контрибуцию. Римляне, однако, были встревожены быстрым возрождением мощи Карфагена и, возможно, опасались попытки реванша с его стороны. Вопрос о том, кто именно – римляне или Ганнибал – спровоцировал начало новой войны, много раз обсуждался. Что касается меня, то я считаю, что в наибольшей мере ответственность лежит на самом Риме [59] . Однако для нас больше важно, какие цели преследовал Рим во Второй Пунической войне. Перед началом войны, думаю, ни один римлянин не мог предположить, что им придется встретиться лицом к лицу с карфагенской армией в самой Италии. Начиная войну, Рим, разумеется, не планировал оборонять Италию. Не планировал Рим и просто лишить Карфаген его новых приобретений в Испании, оставив нетронутой его метрополию в Африке. Диспозиция римлян в начале войны свидетельствует о том, что главной целью для них было окончательное уничтожение Карфагена как великой средиземноморской державы. Армия, отправленная в Испанию, вероятно, должна была лишь сдержать Ганнибала, в то время как главный удар планировалось нанести в Африке, скорее всего, на второй год войны [60] . Реализация этого плана была сорвана неожиданным броском Ганнибала в Италию, а последовавшая череда побед пунийцев и вовсе заставила Рим перейти к обороне. Когда стало очевидно, что италийские союзники не отвернулись от Рима, Карфаген попробовал создать антиримскую коалицию на Сицилии и на Балканах, стремясь изолировать Рим в пределах Италии [61] . Карфаген на самом деле устраивали оба варианта: и в том и в другом случае он достигал своих целей – пересмотра итогов Первой Пунической войны и безопасности для своих испанских владений. Я сомневаюсь, чтобы Ганнибал даже в самых смелых своих мечтах мог надеяться на полное уничтожение своего врага.

Что же предпринял Рим в ответ? В Италии римляне делали все, что было в их силах, чтобы сдержать Ганнибала. Они смогли изолировать Капую – единственный из крупных городов Италии, поддержавший Ганнибала. В Испании римляне первым делом должны были помешать карфагенской армии перейти в Италию на помощь Ганнибалу, а затем постараться вытеснить пунийцев с полуострова. После череды побед и поражений в Испанию был отправлен Сципион Африканский. Он смог ослабить влияние Карфагена на полуострове, однако Гасдрубал – младший брата Ганнибала – все же сумел прорваться со своей армией в Италию. Эту армию римляне разгромили при Метавре, проведя блестящий стратегический маневр и сконцентрировав против нее армии обоих консулов. Ганнибал, таким образом, был заперт в Южной Италии и лишен подкреплений. Рим восстановил контроль над Сицилией, а на Балканах искусной дипломатией и демонстрацией военной силы удержал Филиппа Македонского от вступления в войну.

После тринадцати лет войны Карфаген практически потерял Испанию, созданная им антиримская коалиция развалилась, а Сципион Старший высадился в Африке. Имея армию, обученную по новому образцу и заключив союз с африканцами, он поставил Карфаген в такое положение, когда тот должен был либо капитулировать на милость римлян, либо использовать свой последний и единственный шанс – отозвать Ганнибала из Италии. Карфаген попробовал было вступить в переговоры с Римом, однако в этот момент Ганнибал вернулся по собственной воле и дал римлянам решительное сражение, в котором он был разбит. Теперь капитуляция стала неизбежной, а условия мира, которые должен был принять Карфаген, превратили его, по существу, в третьеразрядную державу. Так закончилась Вторая Пуническая война. Я хочу особо отметить, что при рассмотрении изолированных театров действий, таких как, например, Балканы, или отдельных этапов этой войны может сложиться обманчивое впечатление, что Рим придерживался стратегии изматывания, старался истощить ресурсы неприятеля. Однако если взглянуть на ход войны в целом, то станет очевидно, я полагаю, что Рим никогда в действительности не отказывался от своей первоначальной цели – уничтожения Карфагена как великой державы. Даже на Балканах дипломатические и военные усилия Рима на самом деле направлялись не столько против Филиппа Македонского, сколько против Карфагена.

Вполне возможно, что временами Рим действительно бывал близок к полному отказу от своих первоначальных планов, что он вполне мог бы удовольствоваться активной обороной – стратегией, которую проводил в жизнь знаменитый Фабий. Я делаю этот вывод не столько из тактики самого Фабия, сколько из того сопротивления, которое он оказывал отправке экспедиции Сципиона в Африку [62] . Лозунг «Сначала мир в Италии, а потом война в Африке» мог быть интерпретирован и так – Рим оставляет в покое Карфаген в его африканских владениях и признает за ним статус великой державы в обмен на удаление Ганнибала из Италии. Однако Сципиону Старшему и его сторонникам все же удалось удержать Рим в рамках первоначальных стратегических целей.

Давайте теперь рассмотрим Третью Пуническую войну, разразившуюся два поколения спустя. Рим преследовал теперь цель окончательного уничтожения Карфагена, уже не великой средиземноморской державы, но даже самого города. Каковы бы ни были истинные причины войны, Рим твердо решил, что Карфаген должен быть разрушен – Carthago delenda est. Римская дипломатия готовила теперь окончательный удар. Никакие уступки не могли уже спасти Карфаген. Внешняя политика и дипломатия служили теперь лишь целям воинственной стратегии Рима. После того как Карфаген был подожжен, Сципиона охватила жалость к неприятелю и боязнь, что такая же участь может постигнуть и его отечество. Своему другу Полибию он писал строками из Илиады:

Но наказание, которого заслуживал Рим, так и не пришло. День возмездия, которого так боялся Сципион, отстоял от него на столетия. Нравственные побуждения не имеют большой ценности с исторической точки зрения, и, хотя временами, они служат побудительными мотивами для тех или иных политических решений, я не буду долго останавливаться на них. Я желаю лишь продемонстрировать, что сама война может быть целью внешней политики и как дипломатия может служить этой цели.

Теперь позвольте мне отвлечься от войн с Карфагеном и перейти к описанию общего характера римской стратегии и внешней политики. Большинство войн, которые вел Рим, трудно однозначно классифицировать с точки зрения современной стратегической науки – в зависимости от складывавшихся обстоятельств римляне то стремились поскорее закончить войну, дав решительное сражение, то, наоборот, всячески ее затягивали и старались измотать неприятеля, навязав ему войну на истощение. Хотя римляне, разумеется, не слишком приветствовали вмешательство войны в их повседневную жизнь, необходимость воевать они обычно воспринимали весьма спокойно – война была для них не приключением, а неизбежным злом. Сильными сторонами римлян были скорее стойкость и упорство, чем быстрота и агрессивность действий. Римская стратегия во многом походила на римскую же тактику. Для римлян главное, чтобы последнее слово в войне всегда оставалось за ними. Они терпеливо ждали момента, когда противник допустит ошибку и тогда, имея про запас хорошо укрепленные полевые лагеря и целую сеть крепостей, покрывавших Италию, их хорошо отлаженная военная машина сделает свое дело и победа в конечном счете останется именно за Римом. Если хорошо приглядеться, то окажется, что представления римлян о ходе войны в целом практически совпадают с их представлением о ходе сражения, только в увеличенном масштабе.

Римские полководцы в начале войны, как правило, имели недостаточно практического опыта и набирались его уже в ходе боевых действий. То же самое, хотя и в несколько меньшей степени, применимо и к самим римским армиям. Правительство обычно старалось не вмешиваться в действия своих военачальников. Опыт прошлых войн свидетельствовал, что вмешательство гражданских властей в военные вопросы редко дает положительные результаты, впрочем, как и узкопрофессиональный взгляд на общие стратегические проблемы, свойственный многим военачальникам. Преимущество римлян состояло в том, что стратегию республики обычно определяли люди, имевшие некоторый опыт в военных вопросах и в международной политике. Сенат обычно подвергал резкой критике всякого полководца, стремившегося к быстрому и решительному результату, особенно если имелись подозрения, что он стремился при этом к личной славе в ущерб здравому смыслу. Однако, когда незадолго до битвы при Каннах Сенат указал в инструкциях командующим армиями, что решающее сражение будет желательно в имеющихся обстоятельствах, он вместе с тем взял на себя и вину за поражение, когда битва, на которой настаивали сенаторы, закончилась для римлян катастрофой. Прием, оказанный разбитому Варрону за то, что тот не разуверился в республике, не был лишь жестом великодушия. Он был оправдан потому, что строго следовал приказу. Но, как правило, полководец был предоставлен сам себе в отношении ведения войны и не был связан жесткими инструкциями. Для многих военачальников это означало, что они в первую очередь должны любой ценой избежать поражения, а уж затем подумать о победе.

Большинство своих войн республика вела на территории противника или, в крайнем случае, на территории своих союзников. На своей земле римлянам приходилось воевать нечасто, а ведя войну на чужой территории, всегда проще затягивать ее. По словам Жомини, «всегда просто использовать тактику Фабия, когда воюешь на территории союзника. Нет нужды беспокоиться о своей столице или о сохранности своих провинций и можно принимать в расчет лишь сугубо военные факторы. Подводя итоги, кажется несомненным, что одним из главнейших талантов военачальника является способность верно определять момент для перехода к наступлению и момент для перехода к обороне, способность перехватить инициативу, находясь в обороне» [64] . Римские полководцы, без сомнения, обладали этими талантами, хотя зачастую это проявлялось при смене командующего армией, когда военачальника, отстаивавшего оборонительную стратегию, сменял его коллега, чьи таланты проявлялись в наступательных операциях. Для сравнения можно привести в пример влияние, которое оказало назначение генерала Гранта на ход Гражданской войны между Севером и Югом. В течение всей истории республики римляне почти всегда имели достаточно опытных и подготовленных военачальников, так что в зависимости от обстоятельств могли выбирать среди них того, чьи качества и предпочтения в наибольшей мере соответствовали моменту. Авторитет сената позволял ему контролировать вопросы общей стратегии, не вмешиваясь непосредственно в деятельность своих генералов.

Было еще одно обстоятельство, которое позволяло республике затягивать войну, а именно то, что римские армии были, как правило, сравнительно невелики по размеру. Это упрощало управление такой армией и к тому же в случае поражения меньше сказывалось на общей боеспособности Рима. С другой стороны, Рим часто оказывался не способен в нужный момент сконцентрировать в одной точке силы, необходимые для нанесения решительной победы над неприятелем.

Наконец, одним из главных принципов политики Рима было не заключать мира не одержав сначала победы. Однако республика часто, и, пожалуй, даже слишком часто, удовлетворялась таким миром, который не позволял ей в полной мере воспользоваться плодами этой победы или добиться решительного ослабления неприятеля. Рим становился безжалостным лишь в том случае, если сам боялся и ненавидел врага, как было в случае с Ганнибалом. Известная строка из Вергилия – рагсеге subjectis et debellare superbos, «ниспроверженных щадить и усмирять горделивых», – достаточно точно отражает отношение римлян к войне. Теперь перейдем от общих положений к рассмотрению римской стратегии и внешней политики после Второй Пунической Войны.