Чтение онлайн

Н.А. Исленьев. Неизв. худ. 1830-е гг.

На театральных площадях стояли так называемые «грелки» — деревянные балаганы, внутри которых горели костры. Около них морозными зимними вечерами грелись кучера, поджидая своих господ и приглядывая за лошадьми. Театральных буфетов тогда еще не было, и зрителям приходилось угощаться в ближайшем заведении. Известно, что поблизости от заднего подъезда Александринского театра находился трактир под названием «Феникс», куда в антрактах и после спектаклей захаживали пить чай театралы всех родов оружия. Здесь начиналась ведущая в театральную школу короткая Театральная улица, состоявшая всего из двух красивых, протяженных одинаковых домов, построенных Росси (нынешняя улица Зодчего Росси). Поклонники актрис называли ее «улицей любви». Лермонтов в 1836 году романе «Княгиня Лиговская» писал: «Бывало, когда неуклюжие рыдваны… теснились возле узких дверей театра и юные нимфы, окутанные грубыми казенными платками, прыгали на скрипучие подножки, толпа усатых волокит, вооруженных блестящими лорнетами и еще ярче блистающими взорами, толпились на крыльце твоем, о Феникс! Но скоро промчались эти буйные дни; и там, где мелькали прежде черные и белые султаны, там ныне чинно прогуливаются треугольные шляпы без султанов; великий пример переворотов судьбы человеческой». [174]

В шутливой поэме «Монго» Лермонтов дает ту же картину глазами балерины:

Молодой офицер неслучайно пишет об этих сценах у «Феникса» с сожалением, как о чем-то невозвратно прошедшем. Здесь содержится намек на приказ великого князя Михаила Павловича от 9 сентября 1835 года о запрещении провожать и подсаживать актрис. Упоминая треугольные шляпы без султанов, Лермонтов вряд ли имеет в виду морских офицеров, которым они полагались. Скорее всего, это были квартальные или другие полицейские служащие, а возможно, и гражданские чиновники, которые тоже носили такие шляпы. Преображенец Колокольцев описывает это более конкретно: «Провожание карет с актрисами после каждого спектакля, хотя не было сопряжено ни с какими происшествиями, ни скандалами, но так распространилось в петербургской публике, что неминуемо должно было дойти до высших сфер, и притом с-петербургский обер-полициймейстер, генерал-адъютант Кокошкин, имел тогда свой камертон, по которому было установлено в Петербурге, как порядок, так и всякое движение.

Разъезд из Александринского театра. Литография Р.К. Жуковского. 1843 г.

Поэтому, как только дошло до великого князя Михаила Павловича… его высочество тотчас отдал строжайший приказ по гвардейскому корпусу, что если кто из офицеров… будет замечен у подъезда ожидающим выхода актрис или провожать их в каретах, будет предан военному суду. Эта мера разом прекратила процедуру встреч и проводов актрис». [176]

Еще одним увеселением, где гвардейское офицерство перемешивалось с остальными городскими жителями, были праздничные народные гулянья, которые проходили и в центре города, и на Крестовском острове, и в парках ближайших пригородов. Каждый год 1 мая в Екатерингофском парке устраивались гулянья «без различия сословий». Одно из таких гуляний в 1825 году увековечил художник К.К. Гампельн в своей гравюре, которая представляла собой многометровую ленту, где был изображен весь Екатерингофский проспект, множество скачущих экипажей, всадников, пешеходов, среди которых постоянно встречаются гвардейские мундиры, шляпы, каски и кивера. Император Николай I непременно посещал Екатерингоф со всеми членами августейшей фамилии. Летом здесь устраивались пикники, зимой — катания на тройках, а в 1830 году впервые появился и городской общественный транспорт — омнибус.

Екатерингофское гулянье. Худ. К.К. Гампельн. 1825 г. (Фрагменты)

Другим местом подобных увеселений был великолепный парк в Петергофе с его знаменитыми фонтанами, иллюминацией и фейерверками. Многолюдство, веселье, причудливая смесь костюмов отображены в шутливой юнкерской поэме Лермонтова «Петергофский праздник», написанной в 1834 году. Как военный человек, поэт подметил строевую форму солдат и юнкеров, замеченные на ком-то кинжалы как непременный атрибут кавказского костюма, алебарды будочников, не забыл выразить и свое презрение к штатским чиновникам:

В дни святок или Масленицы на Адмиралтейской площади устраивались ледяные горы, катание с которых позволяло скинуть с себя светские условности, не прибегая к маскам, как в маскарадах. Марлинский, вспоминая свои петербургские похождения в бытность генеральским адъютантом и дамским любимцем, писал: «Льдяные горы, милостивые государи, есть выдумка, достойная адской политики, назло всем старым родственницам и ревнивым мужьям, которые ворчат и ахают, — но терпят все, покорствуя тиранке-моде. В самом деле, кто бы не подивился, что те же самые недоступные девицы, которые не могут перейти через большую залу без покровительницы, те же самые дамы, которые отказываются опереться на руку учтивого кавалера, когда они садятся в карету, — весьма вольно прыгают на колени к молодым людям, долженствующим править на полету аршинными их санками вниз горы и по льду раската. Между тем, чтобы сохранить равновесие, надобно порой поддерживать свою прекрасную спутницу — то за стройный стан, то за нежную ручку. Санки летят влево и вправо, воздух свищет… ухаб… сердце замерло, и рука невольно сжимает крепче руку: и матушки дуются, и мужья грызут ногти, и молодежь смеется; но все, отъезжая домой, говорят: „Ah, que c’est amusent“, хотя едва ли половина это думает». [178]

Одним из элементов больших праздников в Петербурге была огромная вереница экипажей, наполненных особами высшего и среднего класса общества, которая, огибая площадь с балаганами, кукольными театрами, торговлей, плясками и состязаниями, медленно двигалась вдоль всей массы веселящегося народа. Мужчины, в том числе и военные, дамы, девицы с безопасного расстояния рассматривали картину всеобщего веселья без риска быть помятым в толпе или сделаться жертвой воров-карманников. Офицер Л.-гв. Егерского полка П.А. Степанов вспоминал, что когда ему пришлось пешком продираться сквозь толпу, у него успели сорвать с груди все ордена. Не имея второго комплекта, он оказался в затруднительном положении. Н.А. Некрасов в 1841 году, упоминая пасхальное гулянье, писал: «На третий день Пасхи на Исаакиевской площади около балаганов толпилось множество гуляющих. Чернь, полупьяная, донельзя довольная, качалась на качелях, пела песни и была совершенно счастлива. Привлеченные заманчивыми вывесками, многие, с величайшими пожертвованиями боков и локтей, старались пробраться в балаганы, у дверей которых, по сему случаю, была давка неимоверная. Вдали тянулась длинная цепь экипажей, пестревших мужскими головами и дамскими головками, военными мундирами и разнообразными нарядами мирных жительниц Петербурга». [179]

Горы на Царицыном лугу. Литография К.П. Беггрова по рис. К.Ф. Сабата и С. Шифляра. 1820-е гг.

Офицеры гвардейских полков в Петербурге и пригородах имели гораздо больше возможностей для самообразования, чем их армейские собратья в провинции. Уже упомянутый армейский офицер Торнау, которые был в своем 33-м егерском полку редким исключением по части образованности и знаний, писал: «Наши армейские офицеры того времени не блистали ни тонким образованием, ни глубокою ученостью, зато были фронтовые служаки и по большей части добрые ребята…

Из этого не надо заключать, что в наших войсках не имелось тогда достаточного числа многосторонне образованных офицеров; они, к несчастию, водились только в гвардии, в штабах и частию в кавалерийских полках; для армейской пехоты оставалось их очень немного». [180]

Для гвардейских офицеров книги из полковых библиотек, из собраний своих родственников и знакомых, выходившие в Петербурге новые издания, газеты, журналы и альманахи, общение с известными писателями, поэтами, художниками и просто неглупыми образованными жителями столицы на совместных вечерах дополняли знания, полученные от домашних учителей и в военноучебных заведениях, нередко побуждали к творчеству, рождали своих полковых стихотворцев, рисовальщиков, военных писателей или, по крайней мере, вырабатывали привычку к чтению. Посещение театров, концертных вечеров, художественных выставок развивали вкус и чувство прекрасного. Воспоминания офицеров николаевского времени отражают немалый литературный талант, хорошее владение словом.

Адмиралтейская площадь во время Масленицы. Литография Ж. Жакотте и Обрэна. 1850-е гг.

Самые образованные из гвардейцев изучали военные науки и военную историю, старались поделиться своими знаниями с однополчанами, делали доклады. Например, в приказе по Л.-гв. Московском полку в марте 1845 года было объявлено о двух лекциях на тему: «Изменения и улучшения, произведенные Фридрихом Великим в образе действий каждого рода войск, и общее употребление их в сражениях». [181]

Полковая библиотека составляла предмет гордости и постоянной заботы офицеров. Например, в Л.-гв. Финляндском полку первая библиотека появилась в 1820-х годах, но была утрачена во время Турецкого и Польского походов. С наступлением мирного периода офицеры захотели ее воссоздать. К тому же скромное жалование не позволяло им покупать свежие газеты и журналы, следить за бурной политической жизнью Европы. В 1830-х годах за умеренную плату они договаривались с кондитерскими Васильевского острова, ближайшими к казармам, о доставке вчерашних и позавчерашних газет. Постепенно офицеры-финляндцы склонились к тому, чтобы выписывать периодические издания для полка и быть в курсе всех свежих новостей, и начать закупать книги для самообразования и развития своих военных и общих познаний. Для дежурной комнаты, где разместилась библиотека, основанная в 1841 году, было отведено в казармах новое просторное помещение с мебелью. Заведующим выбран один из самых начитанных и увлеченных науками офицеров полка, поручик Николай Степанович Ганецкий, а подбором изданий руководил выбранный комитет, по одному офицеру от каждого чина. Закупка книг и выписывание периодических изданий осуществлялись на взносы. Кроме того, принимались пожертвования — и деньгами, и книгами. Количество томов, которое при основании библиотеки насчитывало 143, через 65 лет достигло 7150.