Чтение онлайн

— А все остальное, значит, показывать можно? — она кокетливо прикрылась руками, соблазняя его. — Ну, давай свою накидку, чего глазами поедаешь? Не твоя, поди, еще.

Надев черный балахон, девушка вновь присела к костру, разглядывая ведьмака из мрака капюшона. И вдруг тишину нарушил пронзительный свист. Над верхушками деревьев появилось мерцающее свечение. Первая ведьма пожаловала на праздник. Светящийся силуэт быстро приближался к костру, свист стал пронзительным, закладывая уши. Наконец Чернава разглядела молодуху, восседающую голышом на метле. Лоснящееся от жира тело блестело, словно капли пота переливались веселым бисером искр. Резко затормозив полет, цепляя метлой землю и подняв пыль, ведьма стала на ноги, бросив метлу наземь.

— Здрав будь, Стоян, — она подошла с улыбкой, бессовестно покачивая огромной грудью.

— И тебе поздорову, Бобура, — ведьмак бросил любопытный взгляд на грудастую ведьму и улыбнулся. — Ну что вы, ведьмы, за бабы? Вам абы меж ног палку держать. Могла бы и пешком дойти, поди, не с другого конца света прилетела.

Ведьма заулыбалась, присаживаясь у костра.

— Ох, Стоян, ты же нас знаешь. Нас хлебом не корми, лишь бы мужик нас глазами поедом ел. Вот и красуемся перед вами. А на метле прокатиться раз в году — одно удовольствие!

Бобура вытянула ноги поближе к огню, откинула с груди каштановую прядь, гордо показывая свое богатство, и скосила глаза на Чернаву.

— А это у нас кто в капюшоне спрятался? Просящая Силы? — слова прозвучали надменно и с издевкой. — Хоть покажись, коль не здороваешься!

Чернава промолчала, лишь щеки запылали от гнева и ревности.

— Э, девочка, чую, ты ревнива не в меру! — ведьма засмеялась. — Да ты не бойся, после Вереи никто из нас в полюбовницы к Стояну не напрашивается. Больно уж суров он в любви своей.

Ведьмак подбросил в костер хвороста и прислушался. Несколько пересвистов оповестили о приближении остальных ведьм. Все до одной прибыли голышом, на метлах. Компания стала веселей. Расположившись у костра, ведьмы смеялись, приветствуя друг дружку после долгой разлуки. Переговариваясь меж собой, хвастались последними достижениями в ворожбе. Иногда с любопытством поглядывали на Чернаву, пытаясь разглядеть ее лицо в темноте капюшона. Всего на шабаш слетелось шесть ведьм. От разнообразия голых женских тел у Чернавы зарябило в глазах. Здесь были молодухи и женщины, красавицы и простачки, высокие и низкие. Никто из них не стеснялся своей наготы. Одни были красивы и телом, и лицом. Другие — поплоше. Но все они чувствовали себя расслабленными и счастливыми. Выставляя напоказ свою наготу, они словно радовались своему освобождению от одежды. Чернава стала привыкать к обстановке, пытаясь прислушиваться к разговорам.

— Ой, девки, — говорила маленькая щупленькая молодуха, — сдоила я давеча у соседки молоко с коровы. Поставила ведро дома и жду. Вот и молоко в нем появилось, ну, думаю, хорошо, все получилось. А оно прибывает и прибывает! Я уж давай отпивать, отливать по крынкам. А оно еще и еще прибывает. Ну и корова! Вымя у нее оказалось, что у нашей Бобуры груди!

Все ведьмы весело захохотали, покосившись на Бобурину гордость.

— Ой-ой, весело им! Да вы поглядите, кто разговорился? Доска неструганая! Если б у моих коров такое вымя было, как твои титьки, я бы с голоду померла.

Ведьмы снова расхохотались, почувствовав веселую перебранку. Чернава стала изучать будущих подруг. Худую ведьму, схлестнувшуюся в шутливой перепалке с Бобурой, звали Умора. Она действительно была смешливой и колкой на язык. Но что-то в ее облике наводило на мысль, что не до смеха будет тому, кто с ней повздорит. Маленькая, щуплая, с острыми чертами лица. Торчащие вперед зубы, крючковатые руки, постоянно поджатые у худосочных грудей, бегающие глазки — все в ней напоминало шуструю крысу, готовую укусить протянутую руку.

Рядом с Уморой сидела немолодых лет баба. Полная, румяная словно свежий хлеб из печи. Звали ее Ядвига. Она наперебой с Уморой рассказывала веселые истории из деревенской жизни. Выглядела, как обычная деревенская баба, которая и по хозяйству успевает работу сделать, и с соседкой посплетничать. Судя по ее полноте, она была неплохой стряпухой, лишь имя говорило о том, что ее кушанья лучше не пробовать. Около Ядвиги такая же немолодая, жилистая женщина. Ее называли Сухотой. Стоян рассказывал, что все эти имена даруются ведьмам и колдуньям Богиней Мораной. А вместе с именем получают они и дар к особенной ворожбе. Сухота была немногословна, слушала бабскую болтовню, иногда улыбалась, а так все больше в костер поглядывала.

Следующей в кругу была высокая сутулая молодуха. Имя ее было непонятным Чернаве — Трясея. Она сидела, обняв себя руками, то ли скрывая тело от чужих глаз, то ли действительно продрогла. Надо бы о ней Стояна порасспросить, может, что интересное скажет. За Трясеей расположилась очень странная девка. Вроде и телом хороша, и лицом красива. Полные губы, огромные зеленые глаза. Только вот взгляд какой-то полоумный, словно не в себе она.

— А я, девки, иду давеча по воду, вдруг мне соседский хлопец и говорит: «Чего ты, мол, Глядея, все одна да одна. На игрища не приходишь, через костер с парнями не прыгаешь. Аль никто тебе не нравится на деревне?» Поглядела я на него, и так мне тошно стало. Могла бы, родила б от него сыночка. Хороший был бы, глаза голубые-голубые, как у него! Я бы его кормила, — тут Глядея замолчала, взглянула на ведьмака и заплакала. — Стоян, почему так? Почему ведьма не может детей иметь, семью создать? Зачем я тебя, дура, тогда послушалась!

Все ведьмы молчали и грустно смотрели на пламя костра, словно там был ответ на самый важный для них вопрос. Глядея поднялась и, рыдая, пошла по поляне, унося с собой свою печаль. Ведьмак жевал травинку. Не отрывая взгляда от костра, он крикнул:

— Глядея, подойди ко мне.

Девушка испуганно замерла и неторопливо вернулась к костру, остановившись подле него, словно побитая собака у ног хозяина.

— Пять лет назад я привел тебя на шабаш. Говорил ли я тебе, Глядея, что не будет у тебя мирской жизни, как бывает у всех?

— Говорил, Стоян, — прошептала ведьма.

— Клялась ли ты душой своею служить Богине Моране и Великому Чернобогу?

— Клялась, Стоян.

Ведьмак поднялся, пристально вглядываясь в ее заплаканные глаза.

— Еще раз такое услышу, посмотрю в твои гляделки иначе. Поняла меня?

Ведьма молча кивнула и села у костра, больше не проронив за вечер ни слова. У Чернавы по телу пробежали мурашки. Где-то глубоко внутри наступило понимание — не все то золото, что блестит. Нет, она не задумывалась о детях, о семье. Она была молода и по уши влюблена в Стояна, в жестокого, но любимого деспота. Просто она поняла — сегодня день, после которого обратного пути не будет. Его уже нет, этого обратного пути, есть только он — Стоян. Он ей теперь и любимый, и муж, и отец родной.

Вдруг Бобура обернулась, прислушиваясь:

— О, кажись, благородные пожаловали.

Ведьмы вновь прыснули смехом, озираясь по сторонам. Ведьмак поднялся, встречая колдуний. К этим хранительницам Знания он относился более уважительно, чем к ведьмам. Все они — и ведьмы, и колдуньи, подчинялись ему беспрекословно. Всех он в этой жизни отыскал, посвятил на шабаше, научил ворожить. Все эти женщины лежали на Камне, отдавая души Моране, а ему свои тела. Но все они были разными, и колдуньи в особенности. Женщины по очереди выходили из леса. Деревья расступались перед ними, повинуясь колдовскому искусству. Так же и Стоян привел сюда Чернаву, пройдя короткими лесными путями. Стоит знающему колдуну зайти в лес, и через десяток шагов он выйдет в желаемом месте. Нет в лесу ничего постоянного, все в нем меняется. Потому и блудят лешие людей, меняя перед ними тропы и деревья. Смотрит человек, вроде та же тропа, а ведет не туда. Из лесного лабиринта выходят лишь те, кто видит лес словно дорогу в чистом поле. Можно, конечно, еще зарубки делать, только Велес обидится и сделает человеку такую зарубку, что всю жизнь помнить будет. Чернава стала присматриваться к вновь прибывшим. Колдуний, как и ведьм, было шесть. Казалось, ничем они от ведьм не отличались, такие же голые девки, ноги, руки и все остальные прелести при них. Однако и походка, которой они ступали, и пренебрежительные взгляды в сторону ведьм, все в них говорило о превосходстве. Вот первая грациозно подошла к Стояну, положив ему на плечо руку, поцеловала в щеку, приветствуя: