Чтение онлайн

Ещё Потёмкину писала она, что её радость не знает границ: «Я возвратилась к жизни, как муха после зимней спячки, я снова весела и здорова».

И это всё совершил он, её маленький, хорошенький, чёрненький, словно ребёнок. Она писала, как он миловиден, как обаятелен, какие у него чудесные качества души и сердца. В нём вся требовательность и вся прелесть его лет: он плачет, когда ему не позволяют войти в комнату к государыне.

«В нём есть желание всем нравиться, когда он находит случай писать Вам, он поспешно пользуется им, и его любезный характер делает и меня любезною... Вы не можете не полюбить этого ребёнка...»

Но Потёмкин уже давно понял душу и сердце этого ребёнка и не поддавался на лесть и комплименты. Он так и умер с болью в душе, что какому-то поручику удалось отнять у него, светлейшего, всю силу, власть и влияние на императрицу. И он, как мог, противостоял этому маленькому и чёрненькому. Когда Потёмкин в последний раз приехал в Петербург, императрица решила купить у него громадное имение, продаваемое им, и подарить Зубову.

За парадным обедом произошёл следующий разговор:

— Что стоит это имение? — спросила государыня у Потёмкина.

— Простите, ваше величество: оно уже продано.

— С каких пор? — удивилась императрица.

— С сегодняшнего утра.

— И кому же?

— Вот купивший.

И Потёмкин совершенно хладнокровно показал на бедного адъютанта, стоявшего за его креслом.

Императрица нахмурила брови, выказала своё недовольство, но сделка была формально совершена, и совсем обалдевший адъютант ни за что ни про что получил эти двенадцать тысяч душ крестьян.

Всё, что мог делать Потёмкин, чтобы противостоять Зубову, он делал.

Но теперь его не было, и Зубов распоясался. Он больше не боялся никого. Прежде бывший любезным и вежливым до искательности, теперь он стал надменен и презрителен.

Впрочем, как и не быть ему надменным, если каждое утро показывало ему, какой силой власти он обладает!

В его роскошных апартаментах спозаранку собиралась целая толпа искателей милости императрицы. Какой-то заслуженный генерал каждое утро варил ему кофе по особому рецепту и подавал в постель, а просители толпились в приёмной, дожидаясь, пока фаворит проснётся и соизволит выйти к ним.

Чаще всего он не выходил. И случалось, что некоторые по три года просиживали в его приёмной, так и не принятые им.

Он устроил для себя в это время суток нечто напоминавшее цирк. Кто-то подарил ему маленькую обезьянку, ростом с кошку, и она гуляла по всем апартаментам, прыгая с люстр на кушетки и диваны.

Но больше всего любила эта обезьяна слизывать пудру, которой были густо усыпаны парики и тупеи [43] приходивших к Зубову вельмож. Она немилосердно рвала и кусала эти парики, а покорные просители ждали, когда она закончит свой завтрак...

Однако это преклонение перед властью и устойчивое стремление урвать своё, может быть, и заставляли Зубова быть таким презрительным к этой низкопоклоннической толпе. Что хочешь могли вытерпеть эти лизоблюды, лишь бы урвать кусок милости даже у такого человека, каким был Зубов...

Но весь двор каждый день убеждался, что Зубов ничего не знает и не хочет знать. Когда ему докладывали о делах во внутренних департаментах, ответ его был один:

— Делайте, как прежде.

А по внешним делам он и вовсе вёл себя как трёхлетний ребёнок, ничего не знающий и не понимающий. На глазах у императрицы он перекраивал карту Европы, вычёркивая Австрию, отбирая у Франции две трети её территории, а остальное возвращая вернувшимся Бурбонам. Но императрица только смеялась, забавляясь его наивностью и невежеством. Она в это время уже начинала прибаливать, и все её помыслы уходили лишь на то, чтобы избавиться от своих болей. У неё вдруг открылись раны на ноге, гноящиеся и воспаляющиеся. Придворный доктор Роджерсон успокаивал императрицу, уверяя, что через эти открытые раны уходят из организма вредные вещества.

Но Зубов достал откуда-то лекаря, знахаря-итальянца, прописавшего Екатерине холодные морские ванны на больную ногу.

Императрица приняла курс этих ванн, и раны на ноге действительно закрылись, но зато возникли сильные головные боли, приливы крови к лицу и голове, и она стала чувствовать себя ещё хуже. Но всё-таки она благодарила Зубова за итальянца, заживившего её раны, и говорила, что только им одним она и держится на свете...

Но если Зубов вмешивался в политику, то результаты были плачевными.

В Петербург приехал последний из Бурбонов, изгнанных из Франции, граф Артуа. Он мотался по всему свету, уходя от долгов, которые наделал во всех странах, покровительствующих ему. Графу Артуа хотелось поехать в Англию, чтобы там пересидеть смутное время, и он разговаривал об этом с Зубовым, ведущим все дела по внешней политике.

— Ваше высочество может вполне успокоиться, — сказал ему Платон Зубов. — Англия будет весьма счастлива принять вас. Она сделает всё, что пожелает императрица. И у нас там есть уполномоченный, который сумеет всё разрешить и быть к вашим услугам...

Семён Воронцов, бывший в то время уполномоченным России в Англии, предупредил графа, чтобы тот ни в коем случае не ездил в Англию: там его поджидают кредиторы, которые не преминут воспользоваться случаем и посадить графа в долговую тюрьму.

Последний из Бурбонов надменно сообщил Воронцову о словах Зубова.

Тот пришёл в ужас. И всё, чего он смог добиться, — это возможность убедить графа не ездить в Англию. Граф сам уверился, насколько это было опасно для него, и поехал искать свою долю в какое-нибудь германское государство.

Зубов не знал да и не понимал, что и в стране, и в армии царят распущенность и полное отсутствие дисциплины, что казна совершенно пуста, зато переполнены тюрьмы. Таковы были последствия деятельности фаворита.

Третий раздел Польши Екатерина всецело приписывала гению Зубова. Однако же это было задумано ещё Потёмкиным и Безбородко, только выполнено позднее. Но решающие подписи были поставлены Зубовым, и ему же достались самые крупные и жирные куски польского пирога. Зубов получил тысячи квадратных километров угодий, самые роскошные и богатые поместья, тысячи крестьянских душ. Заодно он закабалил и мелких шляхтичей, светлой мечтой которых стало теперь освобождение от русского ига...

Но и организация администрации в Польше была заслугой других работников — Тутолминых, Репниных, Паленов. Екатерина же всё приписывала своему любимцу, и потому дождём сыпались на него награды, богатства, ордена.

Если Екатерина и не искала для Зубова занятий, то он сам находил дела, которыми любил похвастаться перед своей покровительницей. Нашёл же он авантюриста Рибаса, которому Екатерина неожиданно присвоила чин адмирала, и послал его для устройства нового города — Одессы. Он направлял все шаги француза, но главную прибыль, как всегда, оставлял за собой. Строительство поглотило безмерные суммы, большая часть из которых попала в карман фаворита.