Вокзал для одного
Шрифт:
Словом, здоровая, пухлая, розовощекая, с длинными темными волосиками. Мечта поэта.
Жорик рассказывал Наде о дочке почти каждую встречу, а встречались они в лучшем случае раз в месяц, в худшем – по личным и государственным праздникам и особым датам. К последним романтичный Жорик причислял годовщину их первого поцелуя, годовщину первой бутылки шампанского (выпитой на веранде летнего ресторана возле реки, когда Жора пытался прочесть ей по памяти что-то из Мандельштама и одновременно нащупать под джинсами копчик), и даже годовщину первой ссоры. Терпеливая и по-прежнему влюбленная в своего принца Надежда молча и порой даже с интересом, как бывалая мама, выслушивала рассказы, иногда помогала советом, подкидывала телефоны хороших врачей и адреса магазинов, располагавших приличным ассортиментом детских товаров.
Да, она любила его… урода. Порой ей казалось, что она не выдержит – взорвется. В один прекрасный день она уже почти готова была это сделать. Не спала накануне почти всю ночь, ворочалась и периодически поднималась с постели, чтобы напиться воды. Тщательно подбирала слова и обидные выражения, взвешивала все плюсы и минусы. Минусов решения расстаться почему-то всегда получалось больше. Дурацкое уравнение, абсолютно нерешаемое. Всякий раз смотришь на все эти «за», «против», плюсы-минусы, знаки равенства и крестики-нолики, как тупой, слепой и глухой ученик с первой парты, и не можешь дать никакого внятного ответа, а рука учительницы уже зависла над графой в журнале: «Вот смотри, я ставлю тебе «двойку» карандашом, но если ты не ответишь в следующий раз, эта «двойка» стает чернильной». Наивная учительница будто сама не знает, что эти уравнения будешь вымучивать всю жизнь и все равно не решишь.
В общем, встретила она своего ненаглядного дома, приготовилась обрушить на его голову слезную тираду «Я так больше не могу, это глупо и смешно… и больно, в конце концов!», но едва их губы коснулись друг друга, а головы опустились на подушку дивана в Ленкиной комнате, как все эти разъедающие душу слова улетучились. Как назло, в тот день Жорик был весьма голоден до секса и не позволил возлюбленной даже рта раскрыть.
А после удачного секса Надежда – никакая…
Так прошло два года. Третий, как жирный плевок по стеклу, медленно пополз куда-то вниз, в небытие. Ленка росла, превращалась в симпатичную девушку с красивой грудью и требовала внимания и заботы. Сама Надежда будто осунулась. Просыпаться по утрам не хотелось. Ей казалось, что все застыло и никуда не двигалось, что просыпаться нет никакого смысла, и необходимость заботиться о родной дочке уже не гнала на кухню заваривать кофе и готовить завтрак. Зачем? Для чего? День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем – ждать коротких встреч, думать о том, что сейчас твой любимый – там, с ней, с этой дамочкой, раздувшейся после родов до размеров дирижабля, сидят вдвоем на кухне, пьют чай, закусывая печенюшками, воспитывают свою девочку, дай бог ей здоровья… это невыносимо. Ленка вырастет и тоже уйдет из дома за таким же красавцем и умницей, и останется она, Надюха, совсем одна.
Впрочем, у нее случались и другие дни. Она не сказала бы, что счастливые, но – оптимистичные. Когда приходил Жорик или когда они встречались на нейтральной территории, в гостиницах, на квартирах подруг и друзей, ей казалось, что предложенный им план вполне осуществим. Иногда ждать своего счастья приходится несколько лет, и побеждают те, кто умеет ждать и не хвататься за первый попавшийся вариант, как за манну небесную. Доводы рассудка («а вдруг отвергнутый тобой вариант был наилучшим, и дальше тебя ждет только шелуха и огрызки?») Надя отметала. Как отметала и кавалеров, недвусмысленно намекавших не только на случайные связи, но и на более осмысленные и продолжительные отношения. Она сохраняла верность любимому – занималась сексом только с ним или с самой собой, надеясь, что он проделывает то же самое лишь с супругой. В такие дни она действительно верила, что выйдет победительницей.
Пока не пришел день, поставивший на ее вере жирный крест.
…Георгий мнется на пороге, протягивает букет из пяти красных, как кровь, гвоздик. Смущенно отводит глаза. Что-то он явно задумал.
– Привет, – вяло здоровается с ним Ленка. После этого сразу уходит в свою комнату и недвусмысленно прикрывает дверь.
Надя и Жорик уходят в гостиную.
– Ну, говори.
Георгий уже не наматывает круги по комнате. Он становится перед женщиной на колени.
– Милая, дорогая, любимая… единственная (от последнего слова ее передергивает, но она молчит). Я не знаю, как это получилось… как-то все спонтанно, мы не принимали никакого решения, не договаривались, не планировали… просто она перестала пить таблетки, а я не знал, и мы… я был верен тебе, я ведь только с ней… в общем…
Он берет ладони Надежды, зажимает в своих, кладет голову ей на колени, плачет, вращает головой, словно отгоняя морок.
– Она беременна… Светлана беременна… у нас будет второй ребенок… я не знаю… я… я…
Он поднимает к ней свое лицо. Красное, заплаканное. Похоже, он в отчаянии и действительно не понимает, как это произошло.
Милый идиот…
…Рыжий развел руками, словно оправдывался за героя своего рассказа.
– Вот такие беляши.
Мы пили чай из настоящих чашек, уютный и почти домашний звон фарфора сливался с непреодолимым мерным гулом вокзала. Удивительное состояние. Клянусь, я уже сожалел, что мой неожиданный собеседник скоро покинет меня и отправится по своей траектории, которая едва ли когда-нибудь пересечется с моей.
– Что было дальше? – спросил я.
– Дальше было еще смешнее, – ответил Павел, рассматривая крышу стоящего внизу поезда. Состав собирался покинуть гостеприимную первую платформу, немногочисленные курящие пассажиры, подгоняемые проводницами, забирались в вагоны. – Он предложил еще один гениальный план.
– Да ладно!!
– Вот именно, еще один сумасшедший план. Конечно, не все безумные идеи гениальны, но почти все гениальные граничат с безумием, будь уверен. Жорик предложил подождать еще немного, пока подрастет еще один плод его семейной любви. Если в первый раз он озвучил срок в десять лет, чем поверг свою возлюбленную в легкий шок, то вторая цифра выглядела уже более оптимистичной. Пять.
– Да, это уже по-божески, – фыркнул я. – Добрый парень.
Павел не улыбнулся. Продолжил рассказ:
– Надежда ничего не ответила тогда на это щедрое предложение. Молча кивнула, поцеловала его, приголубила, насколько позволяли силы и душевное равновесие, и отправила восвояси. Что с ней творилось на самом деле в те дни, я сказать не могу, но, подразумевая у нее наличие некоторого количества интеллекта, представляю, что она была уничтожена.
В общем, решила она через некоторое время дать своему дефективному Принцу окончательный отворот-поворот. Но сделать это она хотела как-то торжественно, устроить последний день роскошной любви, чтобы ни у кого не осталось никаких камней за пазухой. Романтичная женщина, мудрая, правильная… не хотела она размазывать своего возлюбленного придурка по стене, спасала его своей любовью и отпускала. Во всяком случае, считала так и искренне верила, что поступает верно. Бабы, что с них возьмешь…
Назначила встречу, заручилась его твердым согласием. «Да, любимая, – сказал Жорик, – я обязательно приеду. У меня как раз свободный день, домочадцы мои собираются к матери в деревню». Сама Надя тоже отправила Ленку к бабушке с ночевкой. Прибралась в квартире, приготовила роскошный обед – мясо, маринованное в красном вине с какими-то нереальными приправами, названия которых даже мне, человеку большого ума, запомнить не под силу. Купила дорогого шампанского, кажется, отдала рублей восемьсот за бутылку против тех ста пятидесяти, что обычно тратил на выпивку Георгий. И ровно в полдень села ждать.
Час. Жорика нет. Телефон недоступен.
Два часа. Ни звонка, ни другой весточки. Мясо остыло, запахи витают в воздухе аппетитные. Надюха поела, выпила сока. Легла. Уснула.
Проснулась в четыре часа. В квартире – ни звука. На мобильном телефоне никаких сообщений или пропущенных звонков.
Пять часов. Настасья откупорила бутылку шампанского, выпила один небольшой бокальчик. Жизнь стала казаться не такой мрачной, а ее мужчина – не такой сволочью. Наверно, с ним что-то случилось, ведь он обязательно позвонил бы, если б мог.