Чтение онлайн

А вчера они встретили другого Великого Шамана, отмеченного огненным крестом, и Каган велел им опустить оружие и не вмешиваться, что бы ни случилось. Теперь он умирает, и что будет, когда совсем умрет? Что же с ними будет?

Охотники подоткнули волчью шкуру, которой был укрыт еще живой Идол, и начали осторожно поднимать носилки.

Тамплиер зажег свою свечу от свечи, услужливо протянутой монахом. В избушке все равно было темно.

Эта избушка прилепилась боком к стене, вытесанной в меловой горе. Два окошка и низкая дверь — вот и весь свет, если днем, а вечером двух свечей никак не хватает, от них только тени сгустились под потолком. Прямо напротив входной двери, за которой остался на страже Чеботок, чернел проем, обрамленный грубыми балками.

Монах перекрестился, быстро пробормотал молитву и, пригнувшись, шагнул в проем, который вел внутрь горы.

Белокожий последовал за ним. Ход оказался просторным: два человека могли разминуться, не касаясь гладких меловых стен. Под высоким незаконченным сводом даже рослому Тамплиеру не пришлось нагибаться.

Сначала, не больше десяти шагов, ход шел прямо, а потом раздвоился. Один рукав вел вверх. Там, в тупике, почти на вершине, была церковь, высеченная внутри скалы. Второй — круто спускался вниз. Туда монах и повернул. Широкое покрывало его клобука и ряса закрывали огонек свечи, но идти можно было без опаски. Путь оказался неожиданно долгим, пока натоптанная в мелу тропка не превратилась в крутые ступени. Они привели к запертой двери.

Обычай прятать сокровища под руслом реки монахи переняли у хазар, и белый лыцарь был из немногих, кому они доверили свою тайну.

В небольшой овальной комнате Тамплиер огляделся, подняв свечу. Высеченная вместе с комнатой громоздкая колонна подпирает свод. И стены, и свод кажутся грязными и липкими даже с виду: они старательно покрыты чем-то в несколько слоев, может, сосновой смолой, может, воском. Это покрытие — надежная защита от влаги, но поглощает и без того скудный свет, поэтому огонек свечи еле освещает дубовые полки, опоясывающие комнату. Колонна не тронута и играет дивой росписью. Все библейские сказания изображены на ней яркими, сочными красками, пропитавшими мел навсегда.

У пола — сотворение мира, изгнание из рая, дальше — история многотерпеливого, избранного Господом народа, выше — Дева Мария, Благая Весть и под потолком, после распятия Христа, во всю опояску — Вознесение.

Тамплиер за спиной монаха подмигнул Спасителю: шалом! Жаль братия потолок загадила, я бы тут такое изобразил! Самое-то забавное случилось потом.

На полках, что ближе к дверям, — монастырские записи на бересте, а дальше — папирусы. Тамплиер взял в руки один, другой.

— Евангелие?

Монах трижды перекрестился с поклонами в сторону свитков.

— Сорок жизнеописаний Сына Отца нашего небесного. А вот иконы древние, сотни лет им. Послал Господь святую Ирину, императрицу византийскую, защитникам веры истинной в помощь. Не дала иродам все лики святые огню предать. Монахи, что бежали в стародревние времена от иконоборцев проклятых, унесли с собой, что могли. Так и сохранились святыни и до нас дошли.

Тамплиер поднял брови и небрежно бросил свитки обратно на полку. Монах потупил глаза, стараясь, чтобы гость не заметил укоризны и не обиделся. Засуетившись от неловкости, он ступил за колонну в три обхвата и жестом пригласил лыцаря за собой.

За колонной в небольшой нише на полу стояли кованые сундуки с дорогими облачениями. Они были раскрыты, чтобы древние ткани не задохнулись.

Каждая, даже самая мелкая вещица, драгоценной церковной утвари была бережно завернута в мягкую ткань и трепетно уложена в лыковые короба.

Горшки, доверху наполненные старинным золотом и серебром, рядами стояли на полках вдоль стен. Между ними, завернутые в белый лен — каждая отдельно — стопками лежали древние бесценные иконы. Самой новой из них было больше пяти сотен лет.

Монах вынул из одного сундука несколько шитых золотом мантий, и, осторожно встряхнув, отложил их в сторону. Рядом положил несколько искусно сделанных парчовых поясов. Тамплиер увидел в сундуке омофоры из овечьей шерсти, очень древние, одни из первых. Как же удалось сохранить такую древность?

С сомнением достал монах странную одежду. В монастыре никто не знал, откуда она и сколько хранится здесь. И ценности ее не ведали.

— Все как есть: халат полотна белого шелкового с коробом на вороте, кишка заодно с халатом в перетяжках. Гуляет среди братии сказка, что это одежа Спасителя. И завещал Он ее хранить апостолу Варфоломею.

Монах, придирчиво разглядывая одежду, нет ли на ней пятен и прорех, не заметил, как побледнел Тамплиер, побледнел, прикрыл глаза и покачнулся: сколько времени прошло, а не забыть казнь лютую, позорную после тридцати трех упоительных лет служения добру и благу. «И жизнь твоя закончится страшно, мучительно и позорно». Проклятый Имзакан! Поделом ему! Как сквозь толщу воды, донесся до него голос:

— Но сомневаемся мы: уж больно чудна одежа, и не в одном Евангелии подтверждения ей не нашли. Опасливо, а вдруг это халат царя какого языческого или того хуже, хламида колдуна непотребного, потому и решились продать. Коли грех за нее ляжет, то не на нас, коли благодать на кого другого, то и слава Богу.

*****

Анчар еле дождался, когда «русский» магазин откроется. С таким настроением нужно бежать из дому чем дальше, тем лучше. А куда убежишь? Погано, что возвращаться все равно придется. А как вернуться? Как смотреть на Ирку? И о чем говорить? Все уже сказано.

Хорошо началось это утро! Он проснулся на рассвете. Сна ни в одном глазу — редкая удача! Вечный «недосып» давно стал привычным и не напрягал. По выходным спишь до отвращения, а все мало. Вот бы придумал кто-нибудь способ высыпаться впрок, хотя бы на неделю вперед — весь бы ему почет и памятник до неба от хронически усталого человечества! Рабы, как ни крути, рабы, хоть бы выспаться…

Ирка посапывала на плече.

— Ирочка… Ириша…

— М-м-м?

И улыбнулась сквозь сон… И потянулась к нему, родная, теплая…

Как в прежние времена, взял «ноль-семьдесят пять» «Немирова», колбаски, сырку, банку шпрот, бутылку «колы». Пара пластиковых стаканчиков в машине найдется. А перочинный нож всегда в кармане.

Анчар подрулил к крошечному лесочку посреди города. Хорошее место — столики, скамеечки для пикников, и ехать далеко не нужно. Аккуратно разложил закуску, налил первый стаканчик и задумался.

Пить не хотелось, а что поделаешь! Это что же Ирка себе позволяет? Думать нужно! Так задеть его самолюбие! Ударить наотмашь! За что, почему?

Никогда он не говорил, как любит ее. Что, сама не понимает? И вообще, зачем говорить, когда и так все ясно. Жить он без нее не может, это факт. Вместе им хорошо — это второй. Куда она без него? — третий. Восьмой год вместе. Вот и вся любовь. Разве не так? Слова только мешают и путают.

А тут вдруг захотелось Анчару словами сказать про любовь и все такое… И место подходящее, и время. Постель, как после землетрясения: простыни, подушки — в кучу, Ирка в кольце его рук, не вырвется. Ох, Ирка! Растаял, разнежился вояка.