Чтение онлайн

И тут Леопольд Моцарт никакой правки не вносит: всё соответствует истине. Завершив письмо почтительнейшими выражениями преданности, Вольфганг с разрешения отца запечатывает конверт и в тот же день, первого августа 1777 года, относит его в придворную канцелярию.

После обсуждения неотложных государственных дел в личном кабинете архиепископа, на котором, помимо главного казначея, присутствует обер-гофмейстер граф Франц Лактаниус Фирмиан — брат штатгальтера Ломбардии и, как и тот, искренний почитатель таланта Моцарта, — граф Арко передал своему суверену прошение Моцарта об отставке. Архиепископ внимательно читает, морща в некоторых местах лоб или покачивая головой, а один раз даже улыбнувшись. По недолгом размышлении берёт гусиное перо, пишет на полях несколько слов и, не проронив ни единого слова, возвращает письмо главному казначею. Граф Арко бросает взгляд на автограф архиепископа и читает:

«В дворцовое ведомство. С тем, что отцу с сыном, согласно Евангелию, позволено попытать счастья в иных пределах!»

Он с недоумением смотрит на своего властителя:

— Выходит, ваша высококняжеская милость, изволите дать отставку и отцу — после тридцати шести лет беспорочной службы в придворном оркестре?

— Раз он того хочет!

— В прошении об этом нет ни слова. Оно касается только сына.

— Если отец с сыном неразлучны и не могут обойтись друг без друга — а отцу я в долгосрочный отпуск уйти не позволю! — я другого выхода из положения не вижу!

— Насколько мне известно, вице-капельмейстер об отъезде не помышляет. Молодого Моцарта будет сопровождать мать.

— Это для меня новость. Тогда отставка даётся одному сыну. Есть у вас, граф Арко, другие бумаги на подпись?

— Нет, ваша высококняжеская милость.

— Тем лучше. А нам с вами, граф Фирмиан, предстоит многое обсудить.

Главный казначей откланивается и покидает кабинет архиепископа.

— Ну что же, бывший вундеркинд свою роль у нас отыграл до конца. Фишиетти придётся подыскать нового концертмейстера.

— Вообще говоря, ваша высококняжеская милость, мне весьма жаль слышать это.

— Жаль? Почему, граф Фирмиан?

— Не верится, что ему будет найдена равноценная замена. По моему мнению, Моцарт на сегодняшний день величайший пианист — по крайней мере изо всех тех, что мне довелось слышать. Он блестящий скрипач и из молодых композиторов подаёт самые большие надежды.

— Как композитора я не ставлю его высоко. Ему следовало бы завершить своё образование в музыкальной академии Неаполя. Тогда бы, возможно, он обрёл настоящий стиль.

— Если позволите... Мне думается, что в этом отношении ваша высококняжеская милость находится в некотором предубеждении.

— Не исключено. Для меня, во всяком случае, итальянская школа — это альфа и омега любой музыки.

— Как бы там ни было, в кругу почитателей и почитательниц отъезд молодого Моцарта будет воспринят с глубокими сожалениями.

— Почитательниц, — подчёркивает архиепископ с язвительной улыбкой. — А пока что, как мне представляется, его победа над девичьими сердцами на паркете танцевальных залов заметнее, чем успехи служителя муз; очевидно также предпочтение, которое он оказывает дочерям особ, имеющих высокое положение при дворе. Сначала это была фон Баризани, а теперь поговаривают о его связи с дочерью моего лейб-пекаря.

— Невинные интрижки, простительные для молодого темпераментного музыканта...

— ...С которых начинает любой легкомысленный ухажёр, чтобы превратиться впоследствии в записного волокиту, вроде этого Казановы [81] , который тревожит столичные города Европы своими любовными похождениями. Мне не хотелось бы злословить по адресу вашего подопечного, дорогой граф, и сравнивать его с Казановой... это имя пришло мне на ум только потому, что я недавно прочёл о том, как наша многоуважаемая императрица, узнав о его приезде в Вену, не велела допускать Казанову к императорскому двору... Нет, нет, подобно вам, я надеюсь, что, возмужав и многого достигнув, Моцарт вернётся в родной город — причём займёт не прежнее место концертмейстера, а гораздо более высокое. Это вас устроит?

— Разумеется, ваша высококняжеская милость.

— Итак, наберёмся терпения и подождём, что станет с освободившимся от цепей барщины молодым титаном. Как знать, может быть, в будущем накопленный им сердечный опыт подстегнёт его написать «Дон-Жуана»? Если, конечно, он найдёт подходящего либреттиста...

Часть третья

БОРЬБА ЗА СВОБОДУ И ПРИЗНАНИЕ

«Да, это правда, мой высокочтимый барон фон Вальдштеттен, Вольфганг Амадей Моцарт освободился от цепей барщины, как он в самом узком кругу называл свои отношения с архиепископом, — сообщает в конце августа 1777 года Шахтнер своему другу в Вену после того, как тот в письме попросил написать подробнее об отъезде Моцарта, вызвавшем столько кривотолков в императорской столице. Шахтнер добросовестно описывает все события и добавляет: — Такой исход считаю наилучшим; мне не верится, чтобы два столь различных между собой человека когда-нибудь нашли бы общий язык. Будь Моцарт на десять лет старше, другой вопрос. Но в том возрасте, когда в нём всё горит и кипит, когда он стремится покорить вершины музыкального искусства, другой возможности у него нет. Итак, он, двадцати одного года, едет в Вену в поисках счастья. Он хочет обрести место в жизни, где не чувствовал бы себя загнанным в угол и мог бы пошире расправить крылья. Нам с Михаэлем Гайдном будет очень его не хватать, ибо мы трое составляем, так сказать, тайную оппозицию италомании нашего высококняжеского повелителя.

Больше всего мне жаль Леопольда Моцарта. Тревога о том, как сложится судьба сына, до такой степени изнуряет его, что с виду он скорее мёртв, чем жив. Наш милый Вольфганг ко многому относится легкомысленно, считая, что всё как-нибудь да устроится. Сколь счастлива молодость в своём неведении. Храни его Господь от разочарований!»

Несмотря на горечь предстоящей разлуки с женой и сыном, Леопольд Моцарт не сидит сложа руки, а трогательно заботится обо всём, что связано с их отъездом: расписывает во всех подробностях маршрут поездки, составляет список знакомых ему влиятельных лиц, достаёт необходимые на первое время деньги — словом, делает всё от него зависящее. К этому следует прибавить благонамеренные советы сыну: постоянно помнить, что за концерты и композиции надо просить деньги вперёд, а получив их, тратить лишь в случаях крайней необходимости; во всех жизненных ситуациях руководствоваться не чувствами, а разумом; не увлекаться горячительными напитками и избегать знакомств с легкомысленными молодыми людьми; вступать в дружеские отношения только с теми людьми, которые безусловно заслуживают уважения, и быть разборчивым в общении с представительницами прекрасного пола.

Так же как с сыном, он перед расставанием долго беседует с женой, даёт ей наставления. Леопольд Моцарт знает, как она снисходительна к слабостям сына. Он наказывает матушке Аннерль строго следить за ним, обуздывать его легко воспламеняющийся темперамент, сдерживать его нетерпение, не допускать, чтобы добросердечие Вольфганга растрачивалось попусту и чтобы его детская доверчивость не использовалась против него самого.

Матушка Аннерль обещает, правда, исполнить всё это в точности, но её супруг заранее уверен, что в лучшем случае она будет по-матерински мягко увещевать своего Вольферля, а необходимой строгости ждать от неё не приходится.

До последнего дня у матушки Аннерль забот полон рот. Ей хочется оставить дом в таком порядке, чтобы её близким было в нём удобно и чтобы они хоть какое-то время не чувствовали её отсутствия. Потом они вместе с Трезель укладывают вещи, а когда и это дело закончено, матушка Аннерль тяжело вздыхает:

— Ну и вспотела же я от этих хлопот! Чёрт бы побрал все путешествия на свете! Нет, я и правда ног под собой не чувствую.

Несмотря на радостные ожидания, утром двадцать третьего сентября, когда приходит пора прощаться, у Вольфганга слёзы на глазах; отец обнимает сына, брат целует сестру, а матушка Аннерль на удивление спокойна, находит слова утешения для всех и, даже сидя в почтовой карете, успевает ещё сказать прослезившейся «девице танцмейстерше Митцерль»: