Волк в овчарне
Шрифт:
Это было плохо, и, прежде всего, потому что тот, кого Эрвин допрашивал, не знал, насколько большая организация находится в распоряжении господина Горошкова. Однако, опыт прошлой жизни подсказывал, что этот уебок мог стоять во главе, как мелкой, но дерзкой банды местного разлива, так и рулить по-настоящему большой организацией типа какой-нибудь славянской Якудзы. Так что, если это всего лишь местные новгородские бандиты, он может их не опасаться. Во всяком случае, их легко найти и убить, тем более что несостоявшийся убийца выложил Эрвину, что называется, «все пароли и явки». Но что, если это настоящая мафия, какими в его мире были Коза Ностра, семья Гамбино или русская мафия в Нью-Йорке? Разветвленная организация, глава которой всего лишь допустил досадную промашку, недооценив нынешнего Алексея Устюжанина, и теперь сделает все, чтобы, если и не вернуть похищенное, то уж, всяко, отомстить. Такой вариант Эрвину совсем не нравился, потому что мог оказаться хуже фронта. В одиночку воевать с организованной преступностью – плохая идея. И в особенности, тогда, ты превратился в публичную фигуру и даже на нелегальное положение перейти не можешь.
***
Если в начале Эрвин плохо представлял себе возможности Памфила Колиныча, то после пятого покушения он должен был признать, что дела его обстоят хуже некуда. Похоже, после того как исчезла с концами уже вторая группа, посланная допросить Алексея Устюжанина на предмет «Где мои деньги, сука!», босс местной организованной преступности, называвшихся, к слову, обонежскими повольниками, окончательно потерял интерес к тому, чтобы получить обратно свое стыренное «крысенышем» золото, и теперь по следу Эрвина были пущены киллеры с приказом на «Tango Down»[6]. В этом смысле возвращение на фронт Эрвин рассматривал, как возможность немного передохнуть, спрятавшись на передовой от баньдюганов господина Горошкова, но пятое покушение произошло как раз там и тогда, где и когда по определению не должно было быть никаких мафиози. И тем не менее, снайперская пуля в спину достала его во время боя под Елгавой. Он как раз сжег польский танк, и в это время снайпер выстрелил в него с дистанции километр с четвертью. Конечно, стрелка тотчас обнаружили и ликвидировали парни из охраны периметра, но самого Эрвина выручила тогда отменная реакция штабс-капитана Прушаниной. Спать с ней на систематической основе он практически перестал, но друзьями они с Грушей, как ни странно, остались. Впрочем, на тот момент куда важнее оказались ее профессионализм и фронтовое братство. Она прикрывала друга и командира и продемонстрировала при этом отличную реакцию. Гриша что-то почувствовала, среагировала скорее интуитивно, чем осознанно, и почти смогла отклонить пулю снайпера, но, к счастью, только «почти». Отклонила и этим спасла Эрвину жизнь. Неполностью – и этим тоже помогла выжить. О том, что раны на Эрвине заживают лучше, чем у собаки, никто ведь не знал, и, значит, получив ранение в левую руку, он был сразу же эвакуирован на геликоптере в тыловой госпиталь в Ревеле. И уже оттуда, переждав в тихом месте сутки с небольшим, сбежал в Ниен и сделал то, чего еще совсем недавно делать никак не собирался.
На самом деле, все решилось в первую же его ночь в госпитале. Эрвин той ночью не спал. Болела рука, но это полбеды. У него была с собой его особая аптечка, в которой чего только не было! И среди прочего, там имелось отличное Обезболивающее. Однако Эрвин принимать зелье не стал. Он думал о главном, и ему нужна была ясная голова, чтобы принять то самое единственно правильное решение.
Его проблема состояла даже не в том, что он влип, - это-то как раз было понятно, - не ясно было пока, как ему выкрутиться из ложившейся ситуации, а значит и и выжить. То есть, и тут все было более или менее понятно. Воевать в одиночку с огромным преступным синдикатом – не вариант. Один в поле не воин, особенно в таком крайне специфическом случае, как его. Оставалось лишь бежать и прятаться. Вопрос, куда бежать и где прятаться? Если прятаться в перешедшей на военное положение Гардарики, то, наверное, только в каком-нибудь схроне в тайге. Даже заимка старика Каратая не вариант. Ведь в случае дезертирства искать его станут не только уголовники, но и военная полиция, и первым делом начнут прочесывать места его былой боевой славы. То есть, и на заимку заглянут, и квартиру в Ниене вычислят. Не сразу, допустим, не в тот же день, но найдут. Можно, конечно, воспользоваться чарами из книг, оставленных ему в наследство генералом Бойдовым. Там были, помнится, весьма подходящие случаю кунштюки. Конфундус, чтобы уговорить кого-нибудь сделать Эрвину новые документы, чары Невидимости, чтобы исчезнуть из поля зрения нежелательного свидетеля, и чары Гламура, изменяющие внешность. Все хорошо, но, чтобы освоить все эти чары и заклинания, требуется время, - много времени, - а его-то как раз у Эрвина и не было. То есть, если прятаться с концами, то надо линять куда-нибудь в дальние Америки, но возникает новый вопрос, как перебраться за океан? Нет, можно, разумеется. Маглоотталкивающие чары он уже худо-бедно освоил, и, пожалуй, мог бы уделить освоению дополнительных приемов еще несколько дней, а потом просто телепортироваться с пристани на какой-нибудь сухогруз, идущий из Мурманска в Новый Амстердам[7] или Бостон, спрятаться на нем и, добравшись через неделю-две до североамериканских Колоний, начинать там новую жизнь с нуля. Однако это был не так, чтобы очень уж хороший вариант. Многодневное путешествие зайцем на грузовом корабле без удобств и без горячей пищи – это, прямо сказать, экстремальный вид спорта, и подходит только в качестве последней отчаянной попытки спастись. Но, если уж решаться на такой кардинальный шаг, то зачем ему Голландские, Франкские или Гардарикские Колонии. У него же есть «Дорога на Родину», которую ему так вовремя подогнал неизвестный прадедушка.
«Что ж, - решил Эрвин, добравшись до своей «конспиративной» квартиры в Ниене и, начиная разбираться с оставленным ему в наследство древним колдунством, - давайте, что ли, попробуем! Но вопрос, куда ведет эта тропа? Что там, за Гранью, на той стороне? Замок или его развалины? Равнинная Шотландия и магическая Великобритания…»
Скорее всего, там не хуже, чем на Аляске или в Форт Россе. Нравы, судя по всему, в целом, похожие, культура знакомая и язык, вроде как, не чужой. И ведь не с пустыми руками! Так что, остались у Эрвина там родственники по линии Бойдов или нет, не суть важно. Что он нищий какая-нибудь, чтобы побираться!
Ритуал, описанный в гримуаре Александра Бойда, переносил из мира в мир не человека, а некий легко просчитываемый объем пространства. Где-то восемь кубических метров: площадка-основание два на два и два метра в высоту. И значит, с собой Эрвин мог взять достаточно много всего, что может пригодиться ему в той самой магической Великобритании, откуда смотался в Гардарики его предок. Прежде всего, конечно же сундук, в который выбросив в горящий камин, - чтобы не оставлять следов, - как минимум, треть книг, Эрвин впихнул и обе шкатулки, и футляр с палочками. И после этого там еще осталось место для всякой мелкой, но ценной ерунды: драгоценности и золото, украденные Алексой, золото и цацки, поднятые со дна озера Мошна, а еще подарочное оружие, все эти ножи, кинжалы, кортики и револьверы с пистолетами, ордена и погоны, гримуары Марфы Авиновой и три золотых слитка, на которые он обменял деньги, снятые со счета в 1-м Ниенском Коммерческом Банке. Брал он с собой так же на первый случай немного одежды, уложив ее в походный рюкзак со всякой необходимой мелочевкой, а еще оружейный кофр с двумя великолепными охотничьими ружьями и штурмовой винтовкой с оптикой. Все это добро он сложил внутри нарисованного прямо на паркетном полу сложного сигила[8], оставив место только для себя любимого точно в центре этой оригинальной инсталляции.
Портальный сигил назывался Porta Mundorum – Ворота Миров, и Эрвин рисовал его, как минимум, три часа. Линии наносил стальным резцом из артефакторного набора, заполняя их специальным составом, сваренным в полевой алхимической лаборатории, которую тоже собирался взять с собой на Ту Сторону. Вязкая эта субстанция, похожая по консистенции на густой черный мед, всего за час выжгла в наборном паркете еще более глубокие борозды, которые Эрвин заполнил затем смесью своей крови и двух особых ритуальных зелий. Зелья он тоже сварил в лаборатории, развёрнутой прямо на кухне. В общем, к семи часам вечера все было готово, вещи расставлены, свечи, - черные и красные, - зажжены, и Эрвин встал в центр геометремы. Осталось только запустить ритуал, произнеся в правильном темпе необходимые слова на латыни и древнескандинавском, и он это сделал, волнуясь только об одном, чтобы его не нашли раньше времени. Но бог миловал, никто в его дверь не постучал, и ритуал у него получился точно таким, каким был описан в гримуаре предка. Магии высвободилось при этом столько, что даже страшно стало, - а устоит ли дом?
– и последнее, что он запомнил перед тем, как потерять сознание, была стена черного пламени, вставшая вдоль внешней границы сигила.
«Аминь!»
***
Вспыхнуло черное пламя, Эрвина тряхнуло, вывернуло наизнанку, перелицевало и снова вывернуло, но уже как-то по-другому. В ушах, но, скорее всего, прямо в мозгу раздался тонкий на грани слышимости свист, от которого разом заболели зубы, а пламя тут же взметнулось к исчезнувшему вдруг белому потолку с лепниной и бронзовой люстрой и растворилось в звездном свете…
Очнулся Эрвин не сразу. Во всяком случае, так ему показалось. Но, вынырнув из небытия, довольно быстро вернул себе ясность мысли и огляделся, пытаясь понять, получилось ли у него то, что задумывалось, и, если все-таки получилось, куда его занесло этим «ветром»? Судя по всему, все у него получилось, как надо, потому что он определенно находился сейчас не в своей квартире на Малом проспекте Васильевского острова, а в типичных развалинах древнего замка. Свода в длинном, но не слишком широком зале не было, его заменяло низкое небо, обложенное грозовыми тучами. А вокруг только стены с проломами тут и там, груды битого камня и обвалившаяся башня, замыкавшая помещение с дальнего от Эрвина конца. Все аутентичное, древнее и давным-давно заброшенное, заросшее мхом и местами декорированное вьюнком, заваленное кучами щебня и занесенное естественным мусором, веточками, сухими листьями, пометом летучих мышей и прочим всем в том же духе.
«Если это замок Килморс, - кивнул себе Эрвин, - то я, похоже, опоздал лет на двести…»
Он повел плечами и только сейчас почувствовал, что у него что-то не так с одеждой. Впрочем, как тут же выяснилось, дело было не в одежде, - свободной фантазии на тему штурм-мейстерского прикида, - а в нем самом. Сапоги широковаты и высоковаты, галифе и рукава кожаной тужурки слишком длинны, кроме того, брюки излишне широки в бедрах, а рубаха и куртка в плечах. То есть, получалось, что он как-то странно изменился, причем явно в худшую сторону: усох и сильно «вырос вниз». И объяснение этому феномену нашлось довольно-таки быстро. Даже без зеркала, просто рассматривая свои руки и ощупывая тело, Эрвин понял, что сейчас он уже не здоровенный лось, - косая сажень в плечах, - а подросток лет двенадцати-тринадцати, и, значит, он уже не был Алексеем Брянчаниновым или Алексой Устяжаном, и звать его тоже должны были как-то по-другому, и, наверное, на английский лад.
«Разрешите представиться, - усмехнулся он мысленно, - Бойд, Эрвин Бойд!»
И надо сказать, сделал он это как раз вовремя.
– Кто ты, дитя? – раздался вдруг где-то за спиной Эрвина голос, явно принадлежащий немолодой женщине.
– Бойд! – повернулся он к ней. – Эрвин Бойд. К вашим услугам миледи!
Женщина выглядела на ухоженные шестьдесят, но по внутренним ощущениям была много старше. Одета… Одета она была стильно, но не современно. Хотя, иди знай, какой у них тут век на дворе! А вот бриллианты у нее были зачетные. Такие в любую эпоху надеть не стыдно.
– Бойд, значит… А отца, как звали?
– Дмитрий, - тут же выдал Эрвин смешанный вариант своей родословной, - в смысле, Деметриус.
– Что-то греческое… - нахмурилась женщина.
– Ты из Византии?
– Из Гардарики, - уточнил Эрвин.
– Гардарики… - задумчиво протянула незнакомка. – Русские, наверное.
– Кем тебе приходится Александр Бойд? – продолжила свой допрос дама, отнюдь не выглядящая так, словно живет в развалинах.
– Александр Бойд – отец моего прадеда Томаса Бойда, принявшего в Гардарике имя Тимофея Бойдова.
– Исчерпывающе, - кивнула все еще не назвавшая себя дама. – А что у тебя с одеждой, мой друг?
«Не поверите, милочка, - не без горечи усмехнулся Эрвин. – Я еще пару минут назад был довольно крупным мужиком. По два метра ростом и косая сажень в плечах… Но, похоже, что было, да сплыло!».
– Похоже, я превратился при переходе… - обреченно признал Эрвин.
– У вас случайно нет с собой зеркальца?
– Зеркало? – подняла женщина бровь. – Изволь.
Мгновение и в ее руке появилась палочка. Еще одно, и перед Эрвином материализовалось прямо из воздуха ростовое зеркало в тяжелой резной раме. И тогда он впервые увидел себя нового, а новый он был хорош, кто бы спорил, но явно мелковат. Высокий, светловолосый мальчик с глазами цвета индиго. Лет ему на вид было тринадцать или даже четырнадцать, но, на самом деле, могло быть и одиннадцать. Просто высокий экземпляр – никак не меньше метра шестидесяти, - крепкий и подтянутый, но, судя по тому, что увидел Эрвин, по тренированности он соответствовал скорее уровню ребенка, чем себе прежнему.