Чтение онлайн

[13] Где-то около 27 сантиметров.

[14] Газырь - у кавказских народов — ружейный заряд, состоявший из отмеренного порохового заряда или бумажного патрона и пули.

[15] Ирий-сад (Вырий-сад) — это древнее название рая у восточных славян.

[16] Айршир (Эршир, Айр, англ. Ayrshire) — историческое графство (существовало до 1975 года) на юго-западе Шотландии.

[17] Лоуленд — одна из двух историко-географических частей Шотландии, южная низинная часть страны.

Глава 6

Наверное, это был знак судьбы. Подсказка на будущее. Намек на то, что ничто в его жизни не происходит просто так. Став в этом мире Алексеем Устюжаниным, Эрвин Грин перестал быть обычным наемником, каким он жил и умер в своем прежнем мире. Здесь он превратился в человека Фортуны. Везде, куда бы он ни шел и что бы ни стал делать, ему сопутствовала удача, подбрасывая между делом любопытные дары и приятные сюрпризы. Не умер от побоев - фарт, не загнулся в тайге – кисмет[1], легко прижился в крепостице старика Каратая – счастливый случай. Поправил здоровье, вернув себе между делом прежние кондиции, и, к полному своему удивлению, развив в себе неведомые ему прежде способности к магии. Но и дальше все шло, как по накатанной. Поступил в офицерское училище, легализовался в этом мире под именем Алексея Устюжанина и начал строить неплохую, в принципе, военную карьеру. И двух лет не прошло, а он уже капитан штурм-мейстер и боевой маг 2-го ранга. И так во всем. Фарт с поручиком Гришей, везение с кладом, на который, кстати, навела их с Федором тоже она, и, наконец, странный шанс, полученный благодаря прадеду Алексея Арсению Бойдову. Шанс – это ведь не только случай, но и удача, в особенности, если выпадает вовремя и там, где надо. Везение Эрвина заключалось в том, что он вовремя успел получить наследство прадеда. Буквально через месяц после его поездки в Ниен, политическая ситуация в мире резко ухудшилась, а спустя еще три месяца началась война, и уже на пятнадцатый ее день 1-й Псковский Механизированный Корпус Резерва Главного Командования был брошен в бой с задачей купировать прорыв поляков в районе Житомира.

Юго-западный фронт рухнул, не успев даже толком «окапаться» и на девятый день войны, пройдя через тылы 8-й польской армии, в прорыв ринулись танковые дивизии Пруссии и Вюртемберга. Три танковые и две моторизованные дивизии, остановить которые было, казалось, уже невозможно. Обвал фронта произошел настолько стремительно, что командование, на самом деле, готовившее армию Гардарики к долгой и упорной позиционной войне, растерялось и начало бросать в бой все, что оказалось под рукой. Так и случилось, что уже на пятнадцатый день войны на острие главного удара германской танковой армии, оказался механизированный корпус, в котором служил Эрвин. Конечно, 1-й Псковский не даром считался элитным. Количественно он довольно серьезно уступал германцам, на флангах которых к тому же наступали польские и литовские пехотные дивизии, но при паритете по качеству у гардаричан было больше боевых магов. И, хотя тот же 171-й десантно-штурмовой батальон изначально предназначался для прорыва вражеской обороны, сейчас ему пришлось вести активную оборону, пытаясь притормозить целую танковую дивизию.

Честно сказать, это была бойня, но они справились совсем неплохо. Особенно хорошо начало у них получаться, когда Эрвин, Гриша и штабс-капитан Гаврилов поймали ритм и начали работать, как единый механизм. Задачей Эрвина было крушить германцев, касалось ли это их тяжелых танков или весьма техничных, но слабоватых прусских магов. Но и то сказать, у противника не оказалось никого, кто бы мог померяться с ним силой. Другой разговор, что, если бы он сражался в одиночку, ему бы не выстоять. Не тут, так там, но где-нибудь его бы подловили. Однако он был не один. Гаврилов и два взвода десантников, держали круговую оборону, и никому не позволяли подобраться к нему на расстояние уверенного поражения. Ну, а Груша прикрывала их всех от авиации. За сутки боев она уронила на землю девять геликоптеров и четыре самолета, но уже к вечеру того первого дня едва держалась на ногах, и у нее шла носом кровь. Выложилась полностью, но дело свое сделала на «ять». Гаврилов, впрочем, тоже не посрамил чести мундира, набив в общей сложности до батальона вражеской мотопехоты, но главной ударной силой являлся все-таки Эрвин. Как позже выяснилось, именно его удары парализовали движение на рокадных дорогах, уничтожили два моста и узловую станцию в ближнем тылу германцев, а когда те попытались задавить его артиллерийским огнем, виртуозно провернул контрбатарейную дуэль, вколотив в чернозем две гаубичные батареи. О количестве сожженных танков и другой бронетехники никто ничего определенного сказать не мог, но было очевидно, железа он набил достаточно, чтобы притормозить два или даже три танковых батальона.

В принципе, если бы на этом все и закончилось, он бы получил орден и, возможно, повышение в звании, и все, собственно. Живи и наслаждайся плодами победы. Однако, это была война не на один день. Сражение, в которое ввязался их мехкорпус, гремело четверо суток. Именно на такой срок удалось задержать наступление германцев на этом направлении, но, увы, и корпус прожил ненамного дольше. Отрадно отметить, однако, что их трио с Гришей и Гавриловым, в конце концов, вырвалось из окружения, но для этого Эрвину пришлось буквально прожигать им путь к своим Черным Огнем – заклинанием, вычитанным в гримуаре Марфы Захарьевны Авиновой. Вышли еще через трое суток, когда их живыми никто уже не ждал. Вышли и были тут же отправлены в Тверь, куда передислоцировались остатки 1-го Псковского для отдыха и пополнения. А это не только люди, но и техника, которую еще иди получи в условиях военного времени. Так что проваландались в Твери почти два месяца, но, в конце концов, нашлись и кадры, как результат сплошной мобилизации, и техника, прибывшая из колоний. Колониальные бронеходы и грузовики были качеством похуже, чем гардарикские, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. В общем, беды не случилось, - остались живы, - что уже хорошо, но, с другой стороны, еще латиняне говорили, что fortes fortuna adiuvat[2], а они явно погеройствовали на славу. С этим были согласны даже их командиры. Пока отдыхали в Твери, подоспели награды и внеочередные звания, но Эрвин и в прошлой-то жизни не искал наград и чинов, предпочитая, чтобы платили деньгами. Так что, ни орден, ни звание подполковника не произвели на него особого впечатления. А вот бойня, в которой пришлось поучаствовать, - и в которой, к слову сказать, полегло больше половины списочного состава их батальона, - заставила задуматься. Эрвин не был трусом, иначе не стал бы наемником. Но он был осторожен и умел просчитывать шансы. И сейчас, на отдыхе, он тщательно продумывал все за и против. Гардарики, как ни крути, ему не родина. Была бы это Россия, мог бы еще подумать, но эта страна только кажется похожей на Россию. Как там у Городницкого?

«Над Канадой небо сине,

Меж берёз дожди косые…

Хоть похоже на Россию,

Только всё же — не Россия…»

Однако, есть и другая сторона вопроса. Skedaddle[3] не выход, в особенности во время войны. Да и некуда бежать, на самом деле. Нигде его не ждут, и везде придется начинать все с начала, даже если свои не поймают, и чужие не убьют. И, вроде бы, хрен с ним с новым началом, - тело молодое и башка на месте, - но, если бежать, то неплохо бы взять с собой хотя бы пару заколдованных кисетов из наследства прадедушки. Пятьсот золотых монет – это уже кое-что, но тогда бежать надо за океан, потому что в Европе нигде не спокойно, а в Азии стремно. Другое дело Америка. В колониях вполне можно было бы устроиться, но вопрос, как туда попасть? Нужен был хороший план или очередной неожиданный шанс, который подарок небес. В общем, никуда Эрвин не слинял и после отдыха снова был вынужден воевать. На этот раз, однако, их мехкорпус использовали строго по назначению. Они наносили фланговые удары и шли на острие атаки во время Большого Контрнаступления. Это было тоже непросто, - тяжело, изнурительно и опасно, - но лучше, чем стоять в обороне. А в тыл для отдыха их отвели только через пять месяцев. К этому времени их трио, нечувствительно превратившееся в квинтет, - к ним присоединились сильный Щитовик и неплохой Впередсмотрящий, поручики Вербицкая и Либер, - успел прославиться на весь фронт, заработать себе репутацию «Гнева Божья» и толпу врагов по ту сторону фронта. Но, к счастью, их корпус вывели на отдых раньше, чем за ними началась настоящая охота.

«Просто не будет…» - Эрвин понимал, что, даже не желая этого, превратился в значимую фигуру.

Его боготворили одни и проклинали другие, и он продолжал воевать несмотря на то, что хотел бы соскочить. Но кто же ему теперь позволит?

Свой четвертый орден он получал в Новгороде вместе с полковничьими погонами и значком штурм-мейстера 1-го ранга. Всенародная любовь и слава «самого крутого сукина сына среди огневиков» шли в комплекте. Так что, Эрвин целую неделю перемещался с одного торжественного мероприятия на другое, где его чествовали, пели ему осанны[4] и читали панегирики[5]. Впрочем, имели место не только слова, но и фестиваль невиданной щедрости. Ему и его коллегам по секстету, - но, прежде всего, разумеется, именно ему, - дарили всё, что ни попадя, все, кому не лень. Новенький, - прямо с конвейера, - внедорожник, булатный меч из лучшей кузницы в Златоусте, охотничьи ружья с клеймами Сестрорецкого, Тульского и Ижевского оружейных заводов и огромное множество ножей и кинжалов всевозможных типов и форм. Кто-то где-то услышал, что Эрвин любит холодное оружие, и понеслось. Дарили все и везде, а его после награждения направили в тур по городам и весям Гардарики поднимать патриотический дух гардаричан и собирать с них мзду на военные расходы. Проще говоря, его вояж был приурочен к очередному выпуску государственного займа, вот Эрвин и втюхивал народу облигации военного времени. Дело важное, государственное, но при том нудное до невозможности. Впрочем, в этом занятии он нашел определенное утешение. Пока он нужен власть имущим в качестве витрины победоносной армии, он ночует в хороших гостиницах, ест деликатесы и разносолы, имеет красивых баб, которые слетаются к нему как мухи на мед и без долгих уговоров раздвигают ноги. Но, едва он перестанет быть нужен, его снова сошлют на передовую, а там всякое бывает. Даже боевые маги порой встревают в большие несовместимые с жизнью неприятности. У него, к слову сказать, за отчетный период тоже случилась пара-другая острых ситуаций. И то, что он все еще был жив, являлось скорее делом случая, - его, Эрвина, невероятной удачливости, - а не чем-нибудь таким, на что можно ставить любые деньги. Но и соскочить он не мог. Напротив, теперь он был на виду. Не постоянно, но чаще и дольше, чем хотелось бы. И, тем не менее, решись он на рывок, он мог, наверное, уйти от погони. Вот только бежать было некуда, а за океан его не послали. В Колонии полетели другие герои, а ему была одна дорога – на фронт. И, наверное, так бы и случилось, но Судьба, как видно, с ним пока не закончила.

На одном из выступлений, - а это был серьезный клуб в Новгороде для людей, ворочающих большими деньгами, - Эрвин неожиданно перехватил острый взгляд одного из присутствующих солидных мужчин. Немолодой, какой-то весь обрюзгший и скукоженный, человек этот Эрвина явно знал раньше, и знакомство это, судя по всему, не задалось. Эрвин, конечно, если и менталист, то очень слабый, но даже того, что есть, ему хватило, чтобы увидеть во взгляде Памфила Колиныча Горошкова едва ли не смертный приговор. Что уж там сделал покойный Алёкса Устюжан этому перцу, о том ведал только сам покойник, но расхлебывать-то это дерьмо предстояло теперь не ему, - мертвые-то, как известно, сраму не имут, - а совсем даже ни в чем не повинному Эрвину. И не подойдешь ведь к этому ушлепку с вопросом, не отдавил ли я вам, сударь, когда-нибудь где-нибудь какой-нибудь особенно больной мозоль? Так увы это не работает. Да, и не поверит никто, что овеянный славой штурм-мейстер в чине подполковника знать не знает, о чем, блядь, идет речь! И на плохую память не сошлешься, тут, знаешь, помню, а тут – нет. А значит выяснять отношения все-таки придется. Однако в этом Эрвин ошибся. Никто с ним никаких отношений выяснять не собирался. Пришли тупо ночью, чтобы просто убить, но как-видно, не успели навести справки. Исходили суки из предположения, что он всего лишь «установка залпового огня» и «огнеметный танк» в придачу. А о том, что он, вообще-то, боевик широкого профиля, не знали, потому что об этом в газетах не писали, да и сам он во время своих выступлений перед публикой об этом не рассказывал.

Итак, они пришли ночью. Эрвин спал, и он был не один. Возможно, это была его ошибка, и он должен был заранее «сесть в осаду», но он жил по иным правилам, и главное из них было – волков бояться, в лес не ходить. Поэтому он не стал прятаться, - и от удовольствия покувыркаться с очередной феминой тоже не отказался, - но кое-какие меры все-таки принял: расставил в гостиничном коридоре, на двери и на окнах номера Сигнальные чары, благо таскал теперь с собой завещанную ему прадедом палочку. Многого он делать не умел, просто не успел выучиться, но пару-другую полезных чар из Боевой магии маршала де Рэ он все-таки усвоил. И, как вскоре выяснилось, старался не зря. Первой сработала Сигналка у лифтов. Охранные чары отреагировали на огнестрел и сразу же устроили настоящий трамтарарам, вот только слышать это «колокол громкого боя» мог один лишь Эрвин. Понятное дело, что он сразу же проснулся. Ну, для того и ставил Сигнальные чары, чтобы не проспать свою смерть, и не проспал. Вскочил, имея одну минуту форы, но ему этого хватило с лихвой. Завернул испуганную блондинку в одеяло, навеял сон и засунул от греха подальше в стенной шкаф. Затем поставил заглушающие чары и стал ждать. Убийцы вскрыли дверь отмычкой, проникли в погруженный во тьму номер, и первый из них начал шарить рукой по стене в поисках выключателя, но свет включить не успел. Эрвин видел и его, и его подельников Кошачьим Глазом, и начал действовать сразу, как только они вошли в номер. К счастью, это был полулюкс, так что бандиты попали не в спальню, а в гостиную, где, наложив на себя Маглоотталкивающие чары, их и встретил Эрвин. Он подождал, пока они включат свет и закроют за собой дверь, и ударил двух замыкающих Воздушным Кулаком. Воздухом он владел постольку-поскольку, но уж треснуть по черепу двух идиотов так, чтобы отключились, все-таки мог. Два тела упали, главарь обернулся, чтобы посмотреть, что там за шум, и пропустил момент, когда Эрвин взял его руку в болевой захват.

Бандит закричал, но Эрвин не зря поставил заглушку.

– Кричи, не кричи, - сказал он, отконвоировав орущего благим матом мужчину в ванную комнату, - но не я пришел к тебе, ублюдок, а ты ко мне. А значит, боль – меньшая из твоих проблем.

У него не было с собой ничего, кроме ножа, но кто сказал, что магия не пригодна для пыток? Ему трудно давались тонкие манипуляции, поэтому замки на сундуках Марфы Захарьевны Авиновой открывала Гриша, но уж провести экспресс потрошение негодяя он, разумеется, мог. Огненная игла вошла пленному под ноготь большого пальца точно так же, как вошла бы стальная, и тот закричал, но, увы, его никто не мог услышать. Заглушающие чары оказались просто замечательным ноу-хау.

«Полезное колдовство», - отметил Эрвин, продолжая причинять мужчине боль, но не задавая ему никаких вопросов.

Клиент должен был созреть, и созрел, разумеется, на пятой или шестой огненной спице. Он сам стал выкрикивать ту информацию, которая нужна была Эрвину. Оказывается, посланцы мецената и патриота Памфила Колиныча Горошкова не должны были убивать Алексея Устюжанина. Во всяком случае, не сразу. Наниматель, а, вернее, глава некоего преступного синдиката, - что не было названо вслух, но легко угадывалось по рассказу пытуемого, - имел на Устюжанина большой зуб, и был даже рад, что «мерзавец жив». То есть, сам-то бандит ничего толком не знал, но Эрвин догадался, что в прошлый раз, - когда его забили ногами, - шестерки Горошкова поторопились, убив Алёксу, но так и не узнав «где деньги лежат». И вот теперь, увидев Устюжанина живым и здоровым, Горошков послал совсем других людей, и эти душегубы должны были выпытать у его должника, где Устюжанин спрятал заныканные драгоценности.