Чтение онлайн

Песня явно адресована мне, я знаю, хотя все еще пытаюсь не верить, отрицать очевидное. Никогда не думала, что буду проклинать тот день, когда на меня обратит внимание парень. Роберт легко тронул струны гитары, через динамик полился его чистый сильный голос:

— От края до края небо в огне сгорает,

И в нём исчезают все надежды и мечты,

Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает,

Смахнёт твои слезы, и во сне смеёшься ты.

Эта песня была мне также хорошо знакома, но никогда не трогала, а сейчас я чувствовала ее каждой клеточкой своего тела. Пусть никто не догадывается, для кого он ее поет — само сознание того, что эти слова предназначаются лишь мне, мне одной, заставляло душу радостно трепетать. Решимость отшить Роберта таяла.

— 3асыпай, на руках у меня засыпай,

Засыпай под пенье дождя.

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдёшь потерянный рай…

Он не ограничился одним куплетом и спел песню до конца. Когда стихли последние аккорды, школьный актовый зал еще несколько секунд вибрировал тишиной, ребята понимали, что Роберт спел… сильно. Сам певец, приложив ладонь к струнам, поднял глаза на зрителей, видимо, удивленный отсутствием аплодисментов. Наконец, кто-то захлопал. Потом еще кто-то. Еще и еще… Вскоре аплодировали все, а сидевшие встали, выражая восхищение потрясающим исполнением.

Отхлопав, ребята начали вываливаться из зала также дружно и неорганизованно, как и вошли. Я хотела бы выбросить все произошедшее из головы и со спокойной душой выйти из зала. Но Роберт смотрел на меня, и я не могла пошевелиться. Он неспешно слез со сцены и подошел ко мне. Едва он приблизился, я уставилась в пол. Воздух в зале сразу стал спертым, напрочь лишенным кислорода, а пространство резко уменьшилось до двух квадратных метров, в которых помещались только я и он.

— Тебе понравилось?

Я продолжала изучать паркет и лишь кивнула. Привычный осмотр местности — в зале никого не осталось, только Коля и Бах возились с оборудованием, а Катя сидела, свесив ноги со сцены, наблюдая за нами.

— Луиза, посмотри на меня, — попросил Роберт.

Если я на него посмотрю, это будет верная погибель. Я ничего не смогу ему сказать, я пойду на все. И я, продолжая смотреть под ноги, отрицательно замотала головой.

— Почему? Ты меня боишься? — в его голосе появилась знакомая смешинка.

Он взял меня за локоть, и я отпрянула от неожиданного прикосновения.

— Ты не понимаешь, — поспешно забормотала я фразы, которые репетировала дома. — У нас ничего не получится. Я — чеченка, я никогда не смогу встречаться с русским. У нас так не принято.

— Луиза…

Но я не дала ему договорить:

— Пожалуйста, перестань. Перестань все это делать. Если кто-то из наших в школе про это узнает… Если узнает моя семья, у меня будут неприятности, огромные неприятности, о которых ты и понятия не имеешь! Я прошу тебя…

Тут я не выдержала и подняла на него глаза. Роберт внимательно меня слушал, хотя на лице его читалось непонимание. Куда уж ему понять!

— Я прошу тебя, не подходи ко мне больше! — выпалила я и выскочила в дверь зала. Скорее, прочь от него. Домой, в другой город, в другую страну, на другую планету — не видеть и не слышать никогда! Слезы душили, но я не хотела показывать Роберту, как тяжело мне дается это решение. Лишь забежав в какой-то пустой класс и убедившись, что он за мной не идет, я дала волю чувствам и разрыдалась.

Какая я была дура! Решила поиграться, и вот чем это обернулось. Грудь распирало от невыносимого желания немедленно вернуться, позволить ему взять себя за руку, позволить себе быть с ним. Как наркоман вожделеет дозу наркотика, я была готова поступить так, как требовало сердце, и лишь мамины слова, набатом бившие в голове, не давали сделать этого.

«Хьо нохчи кIанте бай мари гIур яц хьун!»

Хоть бы только он послушал меня! Или хоть бы не послушал?..

Еще три недели мы усердно репетировали часа по три в актовом зале. Обаяшке Роберту удалось договориться с руководительницей кружка кавказских танцев перенести их пляски на более раннее время, и теперь мы спокойно занимались музыкой уже после ее занятий. Один раз к нам заглянула завуч и попросила подготовить что-нибудь к Новому году — лестно, не скрою. В остальном же зрителей было немного. Хотя нет, как-то на исходе третьей недели, когда мы начали без серьезных ошибок петь еще две песни, а также отточили то, что уже было в запасе, к нам на репетицию завалился весь наш класс и параллель вдобавок. Это была Колина идея, мол, надо привыкать выступать на аудиторию, а не перед пустыми креслами.

Я заметила, как некоторые девчонки таращатся на Роберта. Кое-кого привлекал Дицман-младший и даже наш очкарик Бах. Среди новоявленных поклонниц, кстати, была и моя одноклассница, чеченка Луиза, которую как-то раз Роб поднял на руки, за что чуть не схлопотал пощечину. Она, конечно, так откровенно на него не пялилась, но когда она не смотрела в пол, а он — на гитару, и их взгляды пересекались, между ними словно пробегал электрический разряд. Удар током на пару секунд, и они снова чужие друг другу — такое я наблюдала впервые, и мне сразу захотелось написать про них песню.

Тиканье метронома преследовало меня даже дома в полной тишине. Я постоянно что-то напевала под нос, так что Кирилл иногда в шутку закрывал мне рот рукой и требовал «выключить радио». Также я изучила фотки рок-исполнительниц и попросила маму выделить мне средства на радикальную смену имиджа к концерту. После часовых мыканий по торговому центру я приобрела себе шмотки в стиле Аврил Лавин — колготки в широкую сетку, черную волнистую юбку выше колена, белую футболку в обтяжку, стилизованно порванную в нескольких местах, и высокие сапоги на внушительной платформе. Плюс к этому я связала пару широких браслетов-фенечек с разными символами.

Дома я все это надела, позаимствовала мамины тени и тушь, чтобы изобразить смоки айс, и предстала перед зеркалом. Вышло шикарно, только я не была уверена, что осмелюсь выйти в таком виде на сцену — гораздо привычнее сидеть в скорлупе из балахона и джинсов.

— Ну, как тебе? — спросила я, представ в новом образе перед Кириллом, попивавшим чай на кухне.

Тот сделал вид, что поперхнулся от изумления и вылупил на меня глаза.

— Е-мое, Кать! Да ты стала выглядеть как девушка, а не бомжиха, — заявил он, откашлявшись.