Чтение онлайн

Волнение молодого человека и опытнейшего рубаки оправдывалось многочисленными слухами об этой ёмкости и её содержимом. Естественно, самыми мрачными и жуткими, можно сказать, страшилками. Подобные ужжжасные истории тянулись за колдуном, как хвост за кометой, на несколько порядков превышая причину их возникновения. По любому поводу о Москале-чародее рассказывали нечто пугающее. Эти рассказы разрастались в целые повести, искажались до неузнаваемости, приобретали просто эпические масштабы, достигали самых отдалённых уголков Европы, Ближнего и Среднего Востока, иногда даже влияли на отношения казаков с другими народами.

Слухи о лекарстве возникли спонтанно. Ещё года два до этого, другие характерники заметили непорядок в работе его сердца. Раньше него самого, кстати, заметили. И приготовили для очень нужного Вольной Руси человека лекарство — спиртовый настой нескольких сильных ядов и лекарственных трав. Принимая настойку регулярно, но понемногу — начав с нескольких капель — Аркадий постепенно приобрёл иммунитет к её отравляющему действию. Иногда воображал себя героем знаменитого романа Дюма. Даже колдунам свойственно мечтать о сказке. Доброй сказке, жути, что в семнадцатом веке, что в двадцать первом, хватает и в реальной жизни, любителей ужастиков он никогда не понимал.

На заботу друзей, подсунувших для употребления яд, обижаться не приходилось. До сего дня боли в сердце его лишь изредка беспокоили, но всё хорошее кончается. Как всегда, совершенно не вовремя.

Для постороннего лекарство оставалось сильным ядом, в чём и случилось убедиться одному незадачливому казаку. Во время не столько боевого, сколько показательно-устрашающего похода, страдавший от вынужденной абстиненции алкоголик-сечевик унюхал вожделенный запах спиртного. Правильно выйти из длительного запоя он не успел, походная еда в рот страждущего выпивохи не лезла, от воды Непейпыво тошнило. Видимо, его мучения достигли уже того уровня, при котором о таких мелочах как жизнь не задумываются. Собственно, и без переживаний по живительной влаге, сечевикам задумываться о таком свойственно не было. А уж совершенно одурев без привычной дозы… казак поднял шум: — Москаль-чаривнык горилку пье!

Обвинение из числа подрасстрельных для любого, нарушившего сухой закон в походе. Без исключений. Точнее, в море выпивох топили, но кому от этого легче? Казаки считали смерть утоплением более позорной, Аркадия же не привлекала перспектива казни в любом виде. Счёт пошёл на секунды, если не на мгновения — пропустишь возможность отбрехаться или перевести стрелки, позже оправдываться будет некому. Правосудие в походах осуществлялось с похвальной — как он сам считал раньше — быстротой и эффективностью. В мешок и в воду, вне зависимости от звания, если совершил такое страшное по меркам сечевиков преступление. Страстные любители выпить, казаки не выжили бы на фронтире, если бы чётко не разделили отдых и работу.

— Горилку, кажешь (говоришь)?! Не колдовське зелье? Може, и сам выпьешь? Я налью, — немедля ответил Москаль-чародей, стараясь выглядеть как можно более угрожающе.

Однако Остапа понесло. Кстати, действительно, Остапа, по кличке Непейпыво — не говоря уже о воде, даже пиво считавшего бесполезной жидкостью, старавшегося употреблять внутрь — когда деньги имелись — только горилку. Никаких невербальных намёков сечевик в упор не видел, запах спирта буквально свёл его с ума.

— А и выпью!

— Помереть и в ад, к чортам отправиться, не боишься?

— Козак [7] я, чи, не козак?! А козак, що боиться, то вже не козак! — светло-карие глаза сечевика с бешеной настырностью смотрели прямо в зрачки колдуна снизу вверх и блестели как отполированные гранаты, будто внутри глазных яблок включилась подсветка, сияли, можно сказать, предвкушением долгожданной выпивки. Неестественно бледное покрытое рыжей, с густой проседью щетиной лицо Непейпыво лучилось истовой решимостью, готовностью на пути к выпивке смести любую преграду.

Аркадий понял, что на спасение жаждущего живительной влаги у него нет времени. Вопрос уже шёл о сохранении своей собственной жизни — собравшиеся на палубе каторги казаки стали переглядываться.

— Раз не веришь, что это — чародейские лекарства, для простого человека смертельные, могу налить…

— Наливай! — не дал ему произнести ещё одно предупреждение Остап.

— Чарку давай! И не жалься потим сатани, що тебя не предупредили.

Сечевик рванул как наскипидаренный, только стоптанные подмётки сапог мелькнули, вниз, где хранились небогатые пожитки команды. Москаль-чародей пожал плечами, вынул из внутреннего кармана бутылочку с лекарством, принятым им незадолго из-за нытья в области сердца. Его дозой, на тот момент, были тридцать капель, для непривычного к настойке опасные для жизни. Вылетевшему с гребной палубы, будто на антигравитаторе Непейпыву Аркадий хлюпнул с пятьдесят. Не капель, граммов. На глазок, естественно, отметив про себя наличие у алкаша чарки, в походе совершенно ненужной. Оставшийся жить после приёма лекарства алкоголик стал бы смертельным приговором ему самому.

Казак протянул было руку, но, заметив её сильное дрожание, отдёрнул, поскрёб затылок, потом прижал локоть к боку и, подойдя вплотную к колдуну, осторожно взял чарку. На несколько секунд застыл, принюхиваясь — враз почему-то покрасневшим носом — к исходившим из неё ароматам. Чарка заметно колебалась, но так как заполнена была менее чем на треть, разливание содержимому не грозило.

— Травами пахне… и горилкой… доброй горилкой. А що поганого може буты у горилке?

Видимо, сомнения, причём немалые, таки у него имелись, но сводящий с ума запах спиртного превозмог инстинкт самосохранения. Остап резко наклонился, одновременно поднимая сосуд, одним глотком его осушил. Выпил и замер. Как скульптурный ансамбль застыли все участники похода, до единого собравшиеся на верхней палубе каторги. Тишину нарушали только свист ветра в снастях и противные крики чаек, круживших вокруг корабля.

Лицо Непейпыво порозовело, на нём, сначала несмело, потом всё более решительно и широко засияла улыбка.

— Що, думаешь, впиймав бога за бороду? — громко осведомился Аркадий. Не столько обращаясь к Остапу, сколько к другим казакам. — Даже после укуса королевы змей, в котором яду на двадцать человеческих смертей, умирают не сразу. А у меня — колдовское зелье для здоровья. Моего здоровья, простому казаку оно дорогу в ад открывает. Так что молись, если в бога веришь, Господь наш милостив, может и такому грешнику все грехи простит.

Непейпыво посмурнел и принялся что-то шептать себе под нос, видимо, решив последовать совету знаменитого колдуна. Казаки, не подходя близко к выпивохе, принялись потихоньку обсуждать случившееся. Попаданец, по-прежнему очень встревоженный, попытался было прислушаться, однако смог расслышать в общем гуле лишь отдельные слова. Кажется, казаки спорили о времени смерти Остапа. Москаль-чародей и сам бы его — с большим удовольствием — удавил собственными руками и выбросил труп за борт, но, увы, пришлось ждать.

Сердце от переживаний у Аркадия заныло сильнее, несмотря на принятие лекарства. Редчайший случай, появилось искреннее желание помолиться. А вдруг у этого алкаша всё внутри так пропито, что яд на него не подействует?

Через невероятно долгое время (солнце на небе, правда, не успело сдвинуться, чтобы можно было это заметить), тянувшееся, как… сравнить-то не с чем, улитки по сравнению с ним — скоростные бегуны, сечевик улыбнулся.

— Я ж говорыв, що добра горилка! — и тут же схватился правой рукой за грудь в районе сердца. — Ой, як больно! — не хрипловато, как до этого, а с взвизгом выкрикнул, начав, одновременно отмахиваться левой рукой от кого-то, другим не видимого. — Не трожте мене чорты, я бога вирю!