Чтение онлайн

К вечеру двадцать пятого января доложил дворецкий Ивану Васильевичу:

– Государь, одних самых драгоценных подарков набралось на тридцать больших возов с лишком.

Великий государь сухо рассмеялся и резко сказал:

– Мыслят они, яз им хан татарский! Мыслят казной да дарами богатыми откупиться. Невегласы! [85] Того не разумеют, что мне не корысть надобна, а токмо Русь единая, сильная и вольная держава!

Января двадцать шестого рано утром выехал великий князь из Новгорода в Москву, и первую остановку сделал у Николы на Волоке.

День стоял ясный, морозный и веселый. Иван Васильевич радостно дышал свежим воздухом, а думы его как-то самовольно разбегались. На душе было спокойно, и хотелось в родную, с детства дорогую ему Москву. Великий князь отдыхал и был доволен успехами в делах своих, хотя предвидел, что много ему еще предстоит трудов и забот.

К обеду приехал владыка Феофил и преподнес Ивану Васильевичу на проводы бочку красного и бочку белого вина. С архиепископом приехали князь Василий Шуйский, посадник Василий Казимир с братом, Захарий Григорьев с братом же, Лука и Яков Федоровы и прочие посадники и бояре, привезя проводных каждый по бочке вина.

Великий князь пригласил всех к себе пить и есть и дал подарки владыке и князю Шуйскому.

Поезд великого князя тронулся из Волока после обеда, когда солнце уже стало склоняться к закату, а белые, словно застывшие в небе облака начали розоветь, бросая отсветы и на снеговые поля, окаймленные темными хвойными лесами.

Владыка Феофил, князь Шуйский и прочие проводили великого князя до самого возка его и стояли несколько поодаль. Владыка и все посадники, хотя были понуры и печальны, видимо, скрыто радовались отъезду грозного государя.

Василий Иванович Китай, почтительно усаживая великого князя в возок и поглядывая на новгородцев, шепнул Ивану Васильевичу со злорадством:

– Конец Великому Новугороду…

Великий князь слегка усмехнулся и поправил:

– Токмо еще начало конца.

Февраля восьмого въехал князь великий в Москву утром, перед обедней. Было у него на душе так, что не хотелось ему заезжать в хоромы свои, и поехал он прямо к старой государыне. По всему родному, по московскому он соскучился, жаждал он поговорить с матерью свободно, по-русски, и пить и есть по-русски, а не ломать язык по-итальянски и тем самым мысли свои ломать, лопотать, как дите малое. Главное же – сыночек его, великий князь Иван Иванович, у бабки своей всегда завтракает, обедает и ужинает. Сыночка своего государь прежде всех хотел видеть.

На этот раз, после долгой разлуки, Ивану Васильевичу заметней было, как постарела Марья Ярославна. Пополнела очень, и все еще красивое лицо ее обрюзгло, исчертилось паутинками тонких морщинок. Под шестьдесят уже было Марье Ярославне, и глаза ее смотрели грустно, не светились, как ранее.

Нежная печаль шевельнулась в сердце великого князя, и, принимая материнское благословение, он поцеловал руку матери долгим поцелуем. Рука ее дрогнула. Скрывая навернувшиеся слезы, Марья Ярославна нежно поцеловала сына и тихо промолвила:

– Время-то, Иванушка, яко птица, летит…

Бурно и радостно обнимал и целовал отца молодой великий князь.

– Отец, – говорил он весело, – все мы тут изделали по воле твоей.

– Добре, добре, сыночек, – остановил его отец, – днесь у меня перед обедом думу будем думать с дьяками и воеводами, и ты нам все доложишь. – Потом, обратясь к матери, молвил почтительно и ласково: – Много яз подарков привез из Новагорода, хочу тобе дары дать по хотенью твоему: есть у меня и златые, и серебряные сосуды, и камни драгоценные, и поставы сукон ипских, и камки всякой.

Марья Ярославна слегка улыбнулась и молвила:

– Ныне, Иванушка, более яз уж о душе своей пекусь и о жизни будущей. Помоги лучше мне обитель Вознесенскую достроить – малое дело осталось. Токмо надобна мне помощь строителей твоих фряжских.

– Не крушись о сем! – воскликнул Иван Васильевич. – Ванюшенька к тобе самого маэстро Альберти приведет, будет тобе знатным толмачом, добре разумеет он по-фряжски.

– Спаси Бог тя, сынок, за доброту твою и ласку, – продолжала Марья Ярославна, – чтишь ты и любишь матерь свою. Из прочего же подари мне постав сукна черного, токмо русского, московского для иноческого одеяния да жемчугу и самоцветов для украшения икон святых монастыря сего, в котором яз и дни живота своего окончу…

– Все исполню и днесь же все просимое тобой прикажу в хоромы твои принести…

Подали завтрак. Помолясь, все сели за стол.

– Ну, как, сынок, дела с Новымгородом? – спросила княгиня Марья Ярославна, разрезая на блюде горячий курник и подвигая куски его на блюдцах сыну и внуку. – Кушайте во здравие. У тобя, Иванушка, курник-то любимое кушанье, да и внучек его тоже любит.

– Какие днесь у тя дела, Иване? – спросил Иван Васильевич сына, не желая отвечать на вопрос матери.

– Сей часец после завтраку, – ответил Иван Иванович, – прием у меня: будут в передней моей Иван Юрьич да Федор Василич.

– Добре, – весело сказал великий князь и шутливо попросил: – Токмо молю, ты уж прием-то свой днесь отмени и сам вместе с Курицыным и Патрикеевым приходи ко мне думу думать, часа за два до обеда.

Когда молодой великий князь ушел после завтрака, Иван Васильевич заметил, что Марья Ярославна заволновалась, хотя и старалась скрыть это. Наконец, не выдержав, она заговорила с горечью:

– На что руку свою ты подымаешь, Иванушка? Владыка Геронтий сказывал, от святых обителей вотчины отторгаешь ты…

– Отторгаю, матушка, от излишков их, – почтительно и спокойно ответил Иван Васильевич. – Государству сие надобно. Монастырям же государство – защита от разорений татарских и еретических настроений.

Старая государыня только глубоко вздохнула, но ничего не ответила. Помолчав, она спросила:

– А у Софьюшки был?

– Нет, еще не был. Тобя ранее видеть хотел да сыночка. Сей часец иду к ней…

Иван Васильевич встал из-за стола и простился с матерью.

Когда великий князь вступил в хоромы супруги своей, Софья Фоминична, хотя и отяжелела еще больше, все же выбежала ему навстречу с обеими дочками. Она радостно улыбалась, и лицо ее загорелось румянцем.

– Ah! Che piacere! [86] – воскликнула она. – Che piacere!

Иван Васильевич обнял ее и трижды поцеловал, потом приласкал дочек и понес их обеих на руках, следуя за женой в трапезную.

Здесь встретил его дворецкий Данила Константинович и, здороваясь с государем, почтительно поцеловал его руку.

– Данилушка, – молвил великий князь, – Русалка Михаил Яковлич здесь?

– У казначея твоего, государь, – ответил дворецкий, – подарки новгородские твои на хранение ему сдает по описи.