Чтение онлайн

"Положим, — машинально строчил переписчик, — в сем путешествии не отыщется желаемого соединения, однако ж и тогда, без сомнения, через сие будет доставлено много и притом немаловажных выгод для наук, особливо для мореплавания".

Заполнив лист, посыпав его песочком, писарь посматривал на часы в высоком футляре красного дерева и брался за следующий. На добротную бумагу с водяными знаками сыпались округлые, как щеки писаря, буквы, нанизывались в строки о пользе "двукратного через все Южное море переплытия корабля в разных совсем направлениях", о занятиях "натуральной историей", о том, что судно должно быть небольшое, тонн около двухсот и обшито медью, о матросах, которые одновременно могли бы "отправлять" должности плотника, парусника, кузнеца, артиллериста…

Допоздна засиделся писарь. Кума, должно быть, разобиделась. Зато Иван Федорович останется весьма доволен.

На другой день отправился он за Неву.

Дюжий яличник, подстриженный в кружок, в широкой холщовой рубахе распояскою, умеючи спорил с течением. Глаз у переводчика был наметан, ялик пристал к гранитной набережной именно там, где нужно, у большого каменного особняка с колоннадой.

Граф Николай Петрович был дома.

Он перелистывал "Историю Карла XII, короля шведского", пухлый томик парижского издания. Ветер шевелил парчовую портьеру, светлый блик дрожал на паркетной навощенной половице.

Седовласый высоколобый человек с ироническим очерком рта и улыбчивыми умными глазами наслаждался в тишине прозой господина Вольтера.

Ничего нет лучше неспешного чтения в тишине. Уходит все — надежды, слава, почести. Остаются вечерние размышления, остаются книги в теплых переплетах.

Десятилетия подвизался он на дипломатическом поприще и достиг вершины — был государственным канцлером; по табели о рангах стоял на одной ступени с фельдмаршалом. И что же? Теперь, в отставке, он понимает, что еще в молодые лета ему следовало заняться науками. В сущности, он всегда любил лишь науки, в особенности историю и географию. Теперь жизнь прожита, почти прожита, и нельзя упускать ни часа. И вот он, граф Николай Петрович, сын Румянцева, того самого, что громкостью подвигов спорил с Суворовым, безмерно богатый холостяк, щедро тратится на розыски и печатание старинных рукописей, на библиотеки и коллекции, на ученых и переводчиков, на снаряжение дальних экспедиций…

Зашаркал камердинер, ровесник графа. Доложил: к его сиятельству пожаловал капитан Крузенштерн.

— Проси!

"Ах, милый ты мой, долговязый", — улыбнулся граф, подавая руку капитану. А тот, тоже улыбаясь своими серыми, несколько навыкате глазами, протянул ему рукопись.

— Вот-с, Николай Петрович, наконец-то принес.

— А! Заждался я, батюшка, совсем заждался. Ну, одолжил старика. Садись, садись, сделай милость.

Румянцев откинул первую страницу.

— Те, те, те! Цифирь?

— Смета расходов, ваше сиятельство.

— Гм… И не малых, как погляжу.

Действительно, только на корабль требовалось пятьдесят тысяч серебром да тысяч тридцать на всяческие припасы.

Граф отложил смету и углубился в "Начертание".

Замысел был хорошо известен Румянцеву. Еще до наполеонова нашествия они обсуждали его в этом кабинете с книжными шкапами и камином розового орлеца. Война помешала, война двенадцатого года.

Румянцев вдруг улыбнулся. Чего было больше в этой мимолетной улыбке? Удовольствия или иронии? Капитан догадался: граф читает тот пункт "Начертания", где говорится, что Румянцев первый из ученых мужей обратил взор на великий вопрос, "давно оставленный Европою, яко неразрешимый". И еще было сказано, что вояж, снаряжаемый иждивением его сиятельства, по праву может считаться достославным, ибо устроитель радеет не о выгоде собственной, а лишь о пользе наук.

Неспешно и внимательно читал Румянцев крузенштерново "Начертание", испытывая наслаждение совсем иного свойства, нежели от прозы господина Вольтера.

Закончив чтение, пожевал бледными губами, спросил:

— Капитаном пойдет ваш воспитанник?

— Хотелось бы, Николай Петрович. Очень хотелось бы. Но ежели ваше сиятельство возражает…

Румянцев протестующе поднял руку:

— Отчего же, друг мой? Опытность ваша ведома всему свету. И репутация первого российского плавателя кругом земли… Да, да! Не мне, друг мой, оспоривать выбор нашего знаменитого мореходца.

Крузенштерн встал и поклонился.

Старик тоже поднялся, обнял Ивана Федоровича:

— Нуте-с, вначале бе слово…

Лейтенанты дожидались пассажбота.

Пассажбот — поместительный гребной баркас — совершал рейсы между столицей и островом Котлин. В Петербурге он отваливал от пристани у Сенатской площади, а здесь, в Кронштадте, швартовался у берега Итальянского пруда, соединенного протокой с Финским заливом.

Июльская жара разморила лейтенантов. Они слонялись близ Итальянского пруда, отирая платками потные лица.

— Послушай, Отто Евстафьевич, — проворчал один из них, человек весьма добродушного облика, в мешковатом мундире, с корабельной походочкой вразвалку. — Послушай, это чертово корыто никогда не приходит вовремя. Ну, и было бы, право, недурственно скоротать часок у Томаса.

Другой лейтенант — высокий, белобрысый — промолчал.

Залив дремал, пруд Итальянский и вовсе был в глубоком сне. Всем ветрам открыт Кронштадт, а ни малейшего дуновения.

— Послушай, старина… — начал было снова Шиш-марев.

Но тут показался пассажбот.

— Эй, — обрадованно гаркнул Шишмарев, — там, на баркасе, навались!

Однако никто из гребцов и не подумал "навалиться". Медлительно и грузно баркас подходил к пристани. Наконец он притиснулся, как загнгчный бык, к осклизлым сваям.

Пассажиры, ошалевшие от солнечного блеска и мерных ударов весел, сползли на берег: чиновники, дамы, торговцы, несколько флотских.

— Жда-а-али, — протянул Шишмарев, — а все без толку.

Коцебу почесал за ухом и, вздохнув, покосился на приезжих, замешкавшихся у пристани. Оба были молоды, и, судя по одежде, кошельки не слишком-то отягощали их карманы. Один, постарше, в очках, неловко поклонился офицерам, спросил, не встречают ли они графа Николая Петровича и капитана первого ранга Крузенштерна?

— Угадали, сударь. Позвольте, с кем имею честь?

— Доктор Эшшольц. А это вот господин Хорис, живописец.

— Отлично, господа, — улыбнулся Коцебу. — Мы рады вам. Иван Федорович предварил ваш приезд запиской. Прошу, знакомьтесь: лейтенант Шишмарев… Так, так… А что же граф?

— Велено передать, Отто Евстафьевич, — отвечал Эшшольц, — они с Иваном Федоровичем прибудут завтра.

— Только и забот, караулить, — заворчал Шишмарев с той нестрашной свирепостью, какая иной раз накатывает на людей добродушных. И как бы оправдываясь, прибавил: — Жара, черт ее раздери. И хлопот полон рот… Однако чего ж мы? А? Грянем-ка, братцы, в трактир да и познакомимся короче.

Между офицерами произошел краткий диспут на тему: в какое заведение держать курс? Коцебу утверждал: "В питейный дом на горке". Шишмарев доказывал: "К Томасу, непременно к Томасу! Харч везде дрянь, зато — Дженни!"

Десять минут спустя будущие путешественники сидели в трактире Томаса. Шишмарев командовал с видом завсегдатая и гастронома.

— О да, сэр. Слушаю, сэр, — кивал хозяин, краснолицый толстяк с рыжими бакенбардами.

Медик и живописец с некоторым испугом прислушивались к распоряжениям круглолицего лейтенанта, но Коцебу улыбнулся им так дружески и открыто, что они несколько успокоились, а после первой рюмки бросили чиниться и разговорились.