Чтение онлайн

Каду прилепился адъютантом капитана, старшину Тигедиена полонили натуралисты, а Шишмарев, долго не раздумывая, зафрахтовал Эдока, приятеля Каду. Уговорился он с Эдоком выйти в лагуну — рыбу ловить. Матросы прослышали об этом, и вдруг оказалось, что на бриге жить не могут без рыбной ловли. Однако лейтенант всем предпочел Петра Прижимова; к Петрухе питал он слабость: вместе на "Ласточке" плавали, вместе с французами в минувшую войну бились.

Ну, собрались. Вышли на лодке с балансиром — едва солнце брызнуло. Собрались. Вышли. Эдок и Ламари, островитянин уже в годах, пожилой, с сединой в бороде, взялись за весла. Весла были без уключин, как на каноэ. Гребли туземцы короткими гребками. Лодка скользила легко и стремительно.

Лагуна была мелководной, прозрачно-зеленой, со множеством отмелей и рифов. Прижимов черпанул за бортом ладонью, сладостно сожмурился:

— Парная!

Шишмарев тоже поболтал рукою в воде.

— Не вода, брат, — баня. И так-то круглый год.

Солнце припекало. Лейтенант и матрос разделись почти донага. Рядом с туземцами оба были неприятно белы и чувствовали смущение, неловкость, как горожане-домоседы, очутившиеся на купании среди загорелых поселян.

Прошли на веслах мили полторы, две.

— Гляди, ваше благородь, гляди!

— Чего?

— А вот… во еще… Батюшки-и!

На ближней отмели, где вода изумрудилась, мелькали плавники.

— Как в садке! — обрадовался Шишмарев. — Ну, половим! Половим!

Солнце уже выкатилось, рыбьи косяки среди водорослей были видны, будто в бассейне.

Эдок и Ламари передали морякам весла, сами взяли копья. Набрав полную грудь воздуха, они тихохонько погрузились в воду и прилегли на отмели, как на опушке.

— Потеха!

— Тсс! — зашипел на матроса Шишмарев и кулачищем взмахнул: — Тсс!

В ту секунду рыбаки под водою метнули копья. На миг все застило мутью. Послышалось фырканье, Эдок и Ламари вынырнули, а неподалеку всплыли копья, на их наконечниках трепыхались крупные рыбины.

— Камбала! Разрази меня гром, камбала!

— Да вроде того, — неуверенно отозвался Прижимов. И прибавил недоверчиво: — Сама напоролась, ей-богу. В другой раз не будет.

Но и в другой, и в третий, и в четвертый было все то же — рыба так и нанизывалась на копья Эдока и Ламари. И какая рыба! И длинная, востроносая, и в зеленых жабьих пятнах, и с хвостами в ярких желтых точках, и с плавниками в оранжевых полосах, и уж такая, такая… ну словно бы осенний березняк в багреце, в золоте.

— Наш бы маляр видел! — восторгался Прижимов, должно быть, разумея Хориса.

А Шишмарев охал, прихлопывая ладонями по голому брюху. И вдруг заорал:

— Эй, ребята-а-а! Эй!

Подплыл Эдок, Шишмарев показал на копье:

— Слышь, дай-ка я…

— Ваше благородь, — с опаской начал было Прижимов, — господин лейтенант…

Но их благородие уже пребывал в том состоянии, когда не только отмель, но и море по колено.

Эдок, насмешливо улыбнувшись, протянул ему копье. Шишмарев торопливо вывалился за борт, раззявив рот, захватывая воздух, и погрузился.

Глаза защипало, как мылом. Но медлить не приходилось: лениво пошевеливая плавниками, шла такая красавица, что ах, да и только. Он метнул копье и перестал что-либо различать. Воздуха ему не хватило. Он вынырнул, отплевываясь и мотая головой. Вынырнуло и копье… но, увы, без "красавицы".

Шишмарев чертыхнулся и замолотил саженками. Догнал копье, опять раззявил рот, опять погрузился.

Нырял он да выныривал все с тем же успехом. Освирепел, матерился, дышал тяжело, но не сдавался.

— Валяй, валяй, — цедил сквозь зубы Прижимов. Неудачи лейтенанта вызывали в нем и досаду и радость. — Думал, что в кулак плюнуть? Э, не-ет!

Эдок не выдержал — расхохотался.

Шишмарев влез в лодку, швырнул копье.

— А все почему? — утешающе начал Прижимов, который теперь и вправду огорчился. — А все потому, ваше благородь, что она… то есть рыбина здешняя… она к цвету нашему не свычная. Вот. Тела у нас не такая.

— Тела, — передразнил Шишмарев. — Иди ты, знаешь куда…

Подплыл Ламари. Копье его сверху донизу отягощала добыча. Прижимов показал Шишмареву на рыбин, обкусанных где с хвоста, а где с головы.

— Акулы, ваше благородь? — спросил матрос. И сам ответил: — Как есть акулы!

— Однако… — Шишмарев покачал головой.

— Я хотел упредить вас, да где там, — проворчал Прижимов. — Сунулись в воду, не узнав броду…

— Ладно уж, молчи, — огрызнулся Шишмарев.

Оказалось: точно — акулы. Только небольшие и пугливые. Стоило посильнее шумнуть, как они улепетывали.

Лодка, полная добычи, направилась к деревне.

Солнечные пятна играли на шаровидных вершинах пальм, на кровлях. Мелкая лагунная волна ластилась к береговому песку.

Шишмарев приуныл. От Шамиссо не спасешься, да и Отто, пропади он пропадом, не преминет посмеяться. Добро б еще без свидетелей, так нет — Петруха…

Но Петруха не свалял дурака. Во-первых, решил он, ни гу-гу о лейтенантовом зряшном купании, а во-вторых… И во-вторых, по исконному примеру неудачников-рыболовов он тишком выменял у Эдока и Ламари всю добычу на карманное зеркальце и гребешок.

На бриге Прижимов и глазом не моргнул:

— Ну, братцы, было дело! Тащи кухарю! Господин лейтенант всех ухой жалуют!

К полнейшему успокоению Шишмарева, Шамиссо и Коцебу отсутствовали. Натуралист, должно быть, ночевал в хижине Тигедиена, а Отто Евстафьевич пропадал где-то с неизменным Каду.

Не одни рыболовы поднимаются нараньи. В тот час, когда Шишмарев с Прижимовым плыли по лагуне, капитан и Каду были на берегу океана. Прибой накатывал плавно, с мягким протяжным шипением. Черные морские ласточки летели навстречу солнцу. Было светло, просторно, хорошо. И дышалось привольно, как дышится только на утренних зорях.

— Ждать, — сказал Каду.

Ждать не пришлось долго.

Они явились, четверо мастеров-островитян в рабочих набедренных повязках, каждый со своими теслами и резцами. Они шествовали неторопливым, мерным шагом. Лица их были торжественны.

— Смотри, Тотабу. Смотри…

Четверо мастеров встали в ряд. Их рослые фигуры четко означались в тонком воздухе. С минуту они были неподвижны. Потом опустили свои каменные инструменты в воду.

— Теперь Он проснулся, — шепнул Каду.

В полированных теслах и резцах спал могучий бог ремесла; соленая вода разбудила его, и четверо служителей бога ремесленников тронулись друг за другом мерным шагом, оставляя на песке глубокие следы.

В деревне под плотничьим навесом дожидалось дерево. Надо было снять с него все лишнее и обратить в ладью. Как скульптор снимает с камня все лишнее и обращает каменную глыбу в скульптуру. Все лишнее, и ничего больше. Но в том, чтобы удалить это лишнее, и таится мастерство.