Чтение онлайн

Три опубликованные статьи Волошинова были обьединены общим названием «Стилистика художественной речи». Первая из статей посвящена наиболее общим вопросам, связанным с сущностью и развитием языка. Во многом эти вопросы не рассматривались в МФЯ. Общий с книгой социологический подход к языку доведен здесь до крайности. Например, вот как дается определение языка: «Язык… – продукт человеческой коллективной деятельности и во всех своих элементах отражает и хозяйственную, и социально-политическую организацию породившего его общества». [568] Такой подход, нивелирующий специфику языка (под определение, помимо языка, можно подвести что угодно) и примитивно связывавший развитие языка с развитием общества, был похож на подход марристов. Совсем иная точка зрения была у Е. Д. Поливанова, как, впрочем, и у Ф. Энгельса: «Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, обьяснить экономически. происхождение верхненемецкого передвижения согласных». [569] А «отражение хозяйственной организации общества во всех элементах» – и есть точка зрения «посмешища». Но тогда это было в СССР общим местом. В статье определение языка как надстройки, фактически присутствующее и в МФЯ, дается с предельной прямотой: «Язык является как бы надстройкой над социальными отношениями». [570] Наконец, примерно треть статьи составляет пересказ идей Марра о происхождении языка.

Идеи о принадлежности МФЯ к марризму неправомерны, однако данная статья к нему заметно ближе, чем любая другая публикация волошиновского цикла (включая и две последующие статьи в журнале). Но и здесь такая проблематика далеко не определяет всю концепцию. Крайний социологизм был свойствен не одним марристам. А непосредственное обращение к идеям Марра проявляется здесь (как эпизодически и в МФЯ) лишь в области языковой «доистории», в том числе в области происхождения языка, не главной для общей проблематики.

И все-таки статья сохраняет многое из того, что было в МФЯ. Здесь и довольно подробное рассуждение о внутренней речи, [571] и «жизненная идеология», приравненная к «общественной психологии», [572] и все тот же фрагмент об «идеологическом преломлении» потребности голода. [573] Упоминается, хотя и кратко, и концепция знака. [574] В заключение – утверждение, связывающее тему статьи с общей задачей цикла: «Путь литературного творчества таков: от переживания или зачаточного (эмбрионального) выражения к внешне выраженному высказыванию… И внут ренняя и внешняя речь одинаково установлены на „другого“, на „слушателя“». [575]

Итак, статья представляет собой попытку более популярного изложения идей МФЯ с добавлением (может быть, сделанным по требованию редакции) крайне социологических формулировок и некоторых положений марризма. Гибрид получился не очень удачным, но ряд важных идей получил возможность распространения «вширь». До нас дошел отзыв об этой статье М. Горького: «Дельная статья Волошинова выиграла бы вдвое, будь она сделана более простым языком». [576]

Но сотрудничество в журнале еще продолжалось. Вторая ста-тья была посвящена конструкции высказывания. Здесь без прямой полемики с кем-либо вновь, как и в МФЯ, отвергается представление о языке как «мертвом, застывшем продукте» и дается нечто похожее на определение высказывания: «Высказывание… является только одним моментом, одной каплей в потоке речевого общения, в потоке столь же непрерывном, как непрерывная сама общественная жизнь, сама история. Было бы безнадежной задачей стараться понять конструкцию высказываний, из которых слагается речевое общение, вне всякой связи с действительной социальной обстановкой (ситуацией), вызывающей эти высказывания». [577] Из всех типов социального общения специально, как и в МФЯ, рассматривается лишь художественное (что здесь прямо обусловлено темой), другие лишь упоминаются.

Другая центральная тема статьи—диалог. Подчеркнуто, что всякое высказывание по сути диалогично, монологичным оно может ока-заться лишь в своей внешней форме: лекция, выступление артиста и т. д.. [578] Аналогично в другом месте: «Всякая речь есть речь диалогическая, речь, установленная на другого человека, на его понимание и действительный или возможный ответ». [579] Говорится и о диалогичности внутренней речи. Идея о диалогичности всякого высказывания получит в последующих работах Бахтина дальнейшее развитие. А в этой статье де-лалась попытка познакомить с ней широкого читателя.

В статье также развиваются идеи «Слова в жизни и слова в поэзии» (статьи, ранее тоже опубликованной в массовом журнале). Вновь, как и там, рассматривается не получившая развития в МФЯ проблема социально-иерархических отношений, но на этот раз говорится об отношении не между говорящим и «героем», а между собеседниками. [580] Говорится о словесной и несловесной части высказывания, [581] анализируется высказывание «М-да!», [582] ср. анализ высказывания «Так!» в более ранней статье. В результате перечисляются элементы, из которых конструируется форма высказывания: на первое место ставится интонация, затем выбор слова, лишь после этого – размещение слова в высказывании. [583] Традиционно, как известно, лингвистика устанавливала обратные приоритеты: на первом месте стояло размещение слова в высказывании (грамматика), затем шел выбор слова (лексика), а интонация рассматривалась вскользь или вообще игнорировалась И далее значительную часть статьи занимает анализ примеров из «Мертвых душ», где теми или иными языковыми средствами передаются разные интонации Чичикова при общении с разными собеседниками. [584] Проблема интонации, как можно видеть, постоянно присутствует в волошиновском цикле, причем в статьях больше, чем в книге. Надо отметить и фрагмент статьи, посвященный отражению «распада социальной личности» у Достоевского: [585] здесь проблематика сходна с уже изданными «Проблемами творчества Достоевского».

Если вторая статья посвящена высказыванию, то третья статья посвящена слову. Как мы помним, в МФЯ и «Слове в жизни и слове в поэзии» «слово» и «высказывание» не всегда четко различались между собой. Здесь же слово выступает как часть высказывания, понимаемая как номинативная, лексическая единица (грамматические свойст ва слова не учитываются).

Слово как номинативная единица рассматривается в статье как идеологический знак. В связи с этим подробнее, чем в первой ста-тье цикла, излагается концепция знака. Сказано, что знаком можно сделать все, что угодно, но слово «оказывается с самого начала чистейшим идеологическим знаковым явлением. Вся действительность слова всецело растворяется в его назначении быть знаком». [586] У слова две стороны: оно одновременно – и идеологическое явление, и «часть материальной действительности», где материалом служит звук. [587] Таким образом, здесь по сравнению с МФЯ более определенно говорится о двусто-ронности знака. Если отвлечься от терминологических различий, это близко к соссюровской концепции знака.

Однако «абстрактно-объективистский» подход по-прежнему отвергается: «Никакое слово абсолютно точно („объективно“) не отражает своего предмета, своего содержания. Ведь слово не фотография того, что оно означает. Вне. живого высказывания слово существует лишь в словарях, но там оно мертвое слово, только совокупность каких-то прямых и полукруглых линий – следов типографской краски на листах белой бумаги. Книги и рукописи, которые читаются лишь мышами, – это предметы, уже вышедшие из социального употребления». [588] «Слова говорящего всегда пронизаны взглядами, мнениями, оценками, которые в последнем счете неизбежно обусловлены классовыми отношениями. Всякое слово, сказанное или подуманное, становится таким образом известной точкой зрения на то или иное явление действительности, на ту или иную ситуацию». [589] Всякое слово – оценивающая точка зрения. «Отдельно выхваченное из потока речевого взаимодействия слово примером служить не может». [590]

Снова, как и в первой части МФЯ, подчеркивается: «одним и тем же языком пользуются разные классы. Вследствие этого. в каждом слове, в каждом идеологическом знаке преломляются разнонаправленные классовые отношения». [591] Именно за эту идею будет нападать на Волошинова Т. П. Ломтев. Впрочем, тут же в статье делается необходимая оговорка: «В каждом слове в языке пролетариата точка зрения наиболее полно совпадает с предмет ным, объективным значением слова», в виде примера приводятся «замечательные стихи Маяковского» [592] (ср. значительно более сдержанные оценки этого поэта у Бахтина и в 20-е, и в 70-е гг.). И ко всему этому добавлено: «Внутренняя диалектич-ность» знака до конца раскрывается лишь при «революционных сдвигах», а в обычных условиях знак «несколько реакционен»: он стремит ся сохранить то, что в нем заложено раньше. [593]

Последняя проблема, переходящая в статью из МФЯ, – проблема чужой речи. Она проанализирована на редком для круга Бахтина материале современной литературы – на материале фрагмента из романа Юрия Олеши «Зависть», который был опубликован всего за три года до статьи.

Безусловно, три статьи отражают и где-то уточняют ту же концепцию, которая содержится в МФЯ: уступки марризму в первой статье не играют решающей роли. Жанр статьи, рассчитанной на широкого и даже не очень культурного читателя (журнал издавался для начинающих писателей из рабочих и крестьян), требовал упрощать, но в то же время и излагать более эксплицитно и четко идеи, не всегда внятно изложенные в книге. Это не всегда удавалось, что отметил Горький. Тем не менее видно, как происходит постепенное нахождение нужного тона. Каждая из последующих статей и четче по изложению, и интереснее по идеям по сравнению с предыдущей. Например, в последней статье дается наиболее последовательное во всем волошиновском цикле изложение концепции знака. Но после третьей статьи цикл оборвался, хотя в ней обещано продолжение.

В «Литературной учебе», журнале учебного характера, было принято чередовать изложение тех или иных тем с заданиями для читателей и последующим разбором. Так строились статьи Л. П. Яку-бинского, которому именно в заданиях помогал его соавтор А. М. Иванов. У Волошинова в двух первых статьях заданий нет, но в третьей статье они появляются. В связи с «преломлением» в слове «разнонаправленных классовых отношений» читателям предлагается про-анализировать три текста, посвященных 9 января 1905 г.: из письма рабочих царю, официозной газеты и большевистского издания. Эти тексты описывают одни и те же события, но трактуют их по-разному. [594] Читателю обещано дать разбор этих текстов в следующей статье. Однако разбора не появилось. Безусловно, публикация была оборвана. Были ли написаны другие статьи цикла, а если были написаны, то сохранились ли их рукописи? Пока неизвестно. Обрыв не был связан ни с прекращением журнала («Литературная учеба» выходила до начала войны), ни с изменением из-дательской тематики. Параллельный цикл статей Якубинского продолжался до конца 1931 г., закончившись «естественным образом», исчерпанием темы. Затем цикл Якубинского был издан отдельной книгой. [595]