Чтение онлайн

Причина конфликта Волошинова с редакцией мне неизвестна. Может быть, кому-то не понравились тексты, данные в задании: для 1930 г. перепечатка антиреволюционной газетной статьи (пуста, в критическом ключе) уже не была допустима. Может быть, Горький, чье слово было для редакции решающим, назвав первую статью цикла «дельной», потом разочаровался в ее авторе. А может быть, Воло-шинова уже начали прорабатывать, хотя в печати его критика нача-лась на год позже.

Более того, последняя статья в «Литературной учебе» в № 5 за 1930 г., то есть в середине 1930 г. (журнал выходил двенадцать раз в год), стала последней прижизненной публикацией под именем Во-лошинова. Н. Л. Васильев считает главной причиной его «резкого снижения печатной активности» (на деле не снижения, а прекращения) «кампанию критики МФЯ». [596] Только ли в ней дело? Прорабатывали в те же годы очень многих. Гораздо труднее найти языковеда, которого тогда никто не критиковал за «идейные ошибки». В упомянутом сборнике против «контрабанды» разруганы почти все крупные советские лингвисты тех лет. Но тогда такая критика не означала потерю возможности печататься. Лишь особо ненавистный марристам Е. Д. Поливанов после 1931 г. оказался в «черном списке» (и то в Ташкенте и Фрунзе, где он жил, его издавали). Видимо, были и иные причины исчезновения имени Во-лошинова с печатных страниц, каждая из которых не исключает другие: начавшаяся болезнь, отсутствие прочных связей в издательском мире (ранее помогали В. А. Десницкий и Л. П. Якубинский, а теперь отношения могли разладиться) и, наконец, распад круга Бахтина. Прекращение публикаций Валентина Николаевича сразу после отьезда Бахтина в Кустанай может быть косвенным свидетельством того, что Волошинов не мог ничего писать (см. Экскурс 2). Но можно предположить и другое: круг Бахтина распался, лишившись центра, а разные его участники пережили это событие по-разному. Медведев и Пумпянский продолжали работать и печататься, а Волошинов, лишившись привычной среды, растерялся и оказался в состоянии духовного одиночества.

Последние годы жизни Волошинова были грустными. «Своим» он был лишь в распавшемся круге Бахтина (а до того – в круге розенкрейцеров, с которым давно было покончено). А в среду ленинградских ученых он, в отличие от Медведева или Пумпянского, так и не вписался. Выше я отмечал, что он выглядел лингвистом среди литературоведов и литературоведом среди лингвистов. Поначалу это помогало ему сохранять независимость, но позднее обрекло его на еще большее одиночество. Не знаю, вынужденно или по своей воле он покинул Герценовский пединститут, но уход оттуда означал потерю последних связей с научно-педагогической средой. Переход в ЛИПКРИ (Ленинградский институт повышения квалификации работников искусств), повысив формальный статус Волошинова (он стал там профессором), отодвинул его на обочину научной жизни. Судя по отсутствию упоминаний его имени в печати с 1933 г., его при жизни стали забывать. К этому добавилась болезнь. Как пишет его биограф, «обострившийся процесс болезни (туберкулез), от которой Волошинов страдал с 1914 г., заставил его в 1934 г. прекратить активную научную и педагогическую деятельность и заняться лечением. После его смерти, последовавшей 13 июня 1936 г. в Ленинграде, остался, в частности, неоконченный перевод на русский язык первого тома (посвященного языку. – В. А.) книги немецкого философа Э. Кассирера „Философия символических форм“ [Васильев 1995: 15]. Васильев не указывает время работы над переводом книги, влияние которой заметно во всем волошиновском цикле. Относится ли оно к последним годам жизни или к 20-м гг.? Второе кажется более вероятным. В „Отчете“ 1928 г. названы переведенными „два отдела“ книги [Личное 1995: 75].

Впрочем, в более поздней публикации Н. Л. Васильев, ссыла-ясь на Д.А. Юнова, пишет: «Волошинов являлся автором ряда монографических работ, о которых ранее не было известно». [597] Если это так, то их введение в научный оборот заставит многое пересмотреть в привычных концепциях.

Н. Л. Васильев пишет о Волошинове: «Если бы не преждевременная смерть этого исследователя и не внимание к нему с 1922 г. органов ГПУ, НКВД, он мог бы стать одним из лидеров советской филологической науки». [598] Здесь мы вступаем в область того, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Думаю, что Васильев прав, высоко оценивая личность и талант этого ученого. Но что касается «внимания», то в статье Васильева оно подтверждается лишь тем, что трижды арестовывавшийся (и в итоге расстрелянный) друг Волошинова Б. М. Зубакин давал показания и на Валентина Николаевича. Однако тогда органы «разрабатывали» очень многих. Работая вместе с Ф. Д. Ашниным над изучением «дела славистов», [599] я не раз видел показания разных людей на Д. Н. Ушакова, Л. В. Щербу, Н. К. Гудзия, Р. И. Аванесова и других ученых, избежавших ареста и ставших бесспорными лидерами советской филологической науки. И никак нельзя не учитывать того, что к моменту преждевременной смерти Волошинова он уже почти пять лет находился вне активной научной жизни, а обе его книги успели забыты Трудно согласиться и с мнением Д. Шеферда, согласно которому лишь смерть спасла Валентина Николаевича от судьбы Медведева. [600] Пострадать в те годы мог каждый, но каких-либо специальных причин, обрекавших его на гибель, не было (Медведев же был расстрелян в связи с принадлеж-ностью в годы революции к эсерам).

Н. Л. Васильев обьясняет забвение книги исключительно причинами, лежащими вне лингвистики и касающимися только СССР. Он указывает на «осложнение внутриполитической и идеологической обстановки в стране», «усиление методологического монологиз-ма», «боязнь обращения к философской проблематике, не связанной с классическим марксизмом» и просто на перестраховку. [601] Все это так, но представляется, что Н. Л. Васильев как бы ставит в условия СССР тех лет современных интеллектуалов, почитателей Бахтина. Эти люди действительно могли бы втайне любить труды круга Бахтина и бояться показать эту любовь. Однако все говорит о другом: работы волошиновского цикла одни наши языковеды прочли, не поняли и быстро забыли, другие не могли оценить, поскольку не знали об их существовании. Современным исследователям, в том числе за рубежом, это кажется удивительным, а поскольку жесткость ситуации в СССР тех лет хорошо известна, то возникают версии о запретах и репрессиях. Но на одну важную причину долгого забвения книги ни Васильев, ни другие специалисты не указывают вообще: концепция МФЯ была не ко времени ни у нас, ни в мире. У нас она появилась накануне установления господства мар-ризма, который был тогда еще популярен. А во всем мире, включая и СССР, шел процесс восходящего развития структурализма, далеко еще не реализовавшего все свои возможности.

У сочинений, явившихся не ко времени, судьба может быть двоякой: либо осуждение, либо забвение. МФЯ испытала то и другое, но все же громили ее по меркам тех лет не так уж много. Главным в ее судьбе до начала 70-х гг. было сначала игнорирование, потом полное забвение.

И все-таки нельзя сказать, что авторы МФЯ были единственными, кто шагал не в ногу. При отсутствии прямого влияния волоши-новского цикла какие-то сходные идеи можно отметить у некоторых отечественных и зарубежных ученых, в той или иной мере выходивших за рамки ортодоксального структурализма. Одни из них, принимая основные идеи Ф. де Соссюра, считали сосредоточение лингвистики на изучении языка (ergon) слишком сильным ограничением. Другие, как и авторы МФЯ, вообще не принимали основные установки структурализма. Далее будут рассмотрены некоторые концепции, где, на мой взгляд, можно увидеть то или иное сходство с идеями волошиновского цикла. Их перечень ни в коем случае не претендует на полноту. Весьма вероятно, существовали и другие ученые, о ком можно было бы сказать.

Крупнейший немецко-австрийский психолог и лингвист Карл Бюлер был единственным из упоминаемых в данном разделе ученых, кого безусловно знали авторы МФЯ. Одна из первых его посвященных лингвистике статей, [602] опубликованная в сборнике к 50-летию К. Фосслера, упомянута в МФЯ в связи с различением знака и сигнала: «Интересные и остроумные различения сигнала и комбинации сигналов (например, в морском деле) и языковой формы и комбинации языковых форм в связи с проблемой синтаксиса дает Карл Бюлер» (283). В «Отчете» также читаем: «Особое место занимают психолого-лингвистические исследования Карла Бюлера и Эрдмана». [603] Здесь же упомянуто, что Волошинов подготовил к печати перевод этой же статьи, [604] по-видимому, никогда не публиковавшийся. Наконец, «прекрасный пример» из той же статьи Бюлера, касающийся интонации в детской речи, рассмотрен в статье «О границах поэтики и лингвистики». [605] Данная статья, как можно видеть, активно используется в волошиновском цикле. Нет данных о том, были ли известны авторам другие статьи Бюлера, но, безусловно, уже по одной статье они отнеслись к нему с интересом, оценки его везде положительны. Сейчас К. Брандист подробно изучает сходство взглядов Бюлера и МФЯ, считая, что идеи немецкого ученого значи-тельно повлияли на всю концепцию книги. [606]

Однако лингвистические исследования Бюлера, психолога по основной специализации, далеко не исчерпываются статьей 1922 г. Главный его лингвистический труд [607] вышел уже после МФЯ. В этой книге концепция языка, отчасти уже изложенная в упомянутой выше статье, приобрела окончательный вид. С сильным опозданием книга сейчас издана и на русском языке. [608]

Книга, безусловно, посвящена философии языка, хотя этот термин автором не употребляется. В отличие от большинства работ по теории языка тех лет в ней можно видеть влияние не только Сос-сюра и других лингвистов, но и немецких философов начала XX в., прежде всего Ф. Брентано и Э. Гуссерля, что тоже могло быть близко авторам МФЯ.

Бюлер высоко оценивал идеи Соссюра, в том числе разграничение языка и речи и знаковую теорию языка, [609] и брал их на вооружение. Однако его интерпретация этих идей имеет значительную специфику. По мнению Бюлера, Соссюр «показывает, что необходимо, чтобы действительно создать linguistique de la parole» (т. е. лингвистику речи). [610] Бюлер предложил четыре аксиомы, определяющие, по его мнению, главные характеристики языка. Если вторая аксиома—о знаковом характере языка – близка к тому, что говорил Соссюр (близость к этому есть, несмотря ни на что, и в МФЯ), то третья аксиома – о языке и речи – имеет значительные отличия. По мнению авторов предисловия к русскому изданию Бюлера, эта аксиома «представляет собой синтез концепций Гумбольдта и Соссюра, а также теории актов Гуссерля и некоторых идей Аристотеля». [611] Двум соссюровским понятиям – языку и речи – соответствуют четыре: речевые действия, речевые акты, языковые произведения и языковые структуры. Речевые действия и речевые акты соотнесены с субьектом, а языковые произведения и языковые структуры отвлечены от него; речевые действия и языковые произведения более конкретны, а речевые акты и языковые структуры более абстрактны. [612] Языковые структуры и речевые действия (два полюса) более или менее соответствуют языку и речи у Соссюра, два других понятия специфичны для Бюлера. К уровню языкового произведения отнесены конкретные высказывания (в частности, предложения), отвлеченные от условий произнесения и личности говорящего. Например, предложение, произнесенное там-то, тогда-то, тем-то и тому-то – речевое действие. Оно же, используемое в разных условиях разными людьми, – языковое произведение. Его же структурная схема—языковая структура. Наименее разработано, как признает и автор книги, понятие речевого акта, взятое у Э. Гуссерля. Это понятие связывается с тем, «что именно подразумевает говорящий», с «внутренней концепцией отправителя сообщения». [613] Речевой акт соотносится с языковой структурой с точки зрения соотношения между значением, формируемым говорящим в определенном социальном контексте, и абстрагированным значением, фиксируемым в лингвистических описаниях. В комментариях к книге Т. В. Булыгина отмечает, что греческое energeia переводится на латинский язык как actus. [614] Именно в связи с актами Бюлер подчеркивает «социальный характер языка». [615]

Если сопоставить эту классификацию с тем, о чем говорится в МФЯ, то, по-видимому, в качестве реального объекта лингвистики в МФЯ рассматривается тот круг явлений, который Бюлер относит к сфере речевых актов и речевых действий. Устойчивое и закономерное—речевые акты, а вся конкретика—речевые действия. Проблематика же, связанная с языковыми структурами и языковыми произведениями, считается в МФЯ фиктивной или же годной лишь для педагогических целей. Бюлер же никак не ограничивал лингвистику какой-либо частью из четырех выделенных им явлений. Для него все было важно.

Еще более заметны переклички с МФЯ в первой, самой известной из аксиом Бюлера (четвертую аксиому, касающуюся слова и предложения, мы специально рассматривать не будем). Соответствующие положения (при небольших различиях в терминологии) уже содержались в известной авторам МФЯ статье 1922 г. Здесь предлагается общая модель языка. Бюлер помещает язык как бы в центр условного пространства, а с трех сторон от него находятся: 1) предметы и ситуации; 2) отправитель; 3) получатель. [616] В связи с этим выделяются три смысловых отношения: соответственно репрезентация, экспрессия и апелляция. Сложный языковой знак обладает тремя семантическими функциями. «Это символ в силу своей соотнесенности с предметами и положением дел; это симптом (примета, индекс) в силу своей зависимости от отправителя, внутреннее состояние которого он выражает, и сигнал в силу своего обращения к слушателю, чьим внешним поведением или внутренним состоянием он управляет так же, как и другие коммуникативные знаки». [617] «Все три основные понятия должны быть семантическими». [618] В связи с тремя функциями должны быть написаны «три книги о языке» [Бюлер 1993: 38].

Такая концепция отличалась и от традиционного подхода (слово – обозначаемый предмет), и от идей структурализма (означающее – означаемое). Бюлер говорит о трехкомпонентности функций каждого знака (хотя, разумеется, в разных знаках разные функции могут присутствовать в разной степени). Традиционно лингвистика выделяла в первую очередь отношения между языком и «предметами и ситуациями». Бюлер же говорит о трех равноправных сторонах, в число которых входят отправитель—говорящий и получатель – слушающий. Этим его концепция прямо сближается с концепцией МФЯ. Особо надо отметить равноправность слушающего с осталь-ными сторонами треугольника. Такой подход встречался не так часто, например, Соссюр время от времени упоминал говорящего и вовсе игнорировал слушающего.