Чтение онлайн

Концепция Бюлера может быть названа умеренно структуралист ской. Не отвергая (в отличие от МФЯ) основные положения Сос-сюра, он не принял сосредоточения лингвистики на изучении языка в смысле Соссюра и не отказался от психологизма. Его теория повлияла на некоторых ученых, в том числе на Н. Трубецкого, опирающегося на нее в «Основах фонологии», [619] но все же она находилась вне магистрального пути лингвистики того времени.

Встает вопрос о том, насколько идеи Бюлера повлияли на МФЯ и другие работы круга Бахтина. Несмотря на то, что Бюлер упомянут в этих работах лишь по частным вопросам, его влияние могло быть и более существенным. Недавно появилась статья, [620] в которой высказывается предположение о том, что именно статья Бюлера 1922 г. была одним из основных источников идей МФЯ и других работ волошиновского цикла (при этом автор статьи стремится отделить Волошинова от Бахтина, считая, что оппозиционный к неокантианству Бюлер влиял только на Волошинова). В част ности, первая аксиома Бюлера о трех смысловых отношениях и трех семантических функциях стала «основой того, что известно как бах-тинская теория высказывания». [621] Эта идея развивается и в другой статье. [622] Имеется в виду определение высказывания (слова) как продукта социального взаимодействия трех: говорящего, слушателя и героя; оно появилось в «Слове в жизни и слове в поэзии» и было повторено в последних статьях волошиновского цикла. Сходство несомненно, а у Бюлера здесь исторический приоритет. К Бюлеру возводится и идея о возникновении значения в процессе общения. [623] Все-таки трудно сказать, где во всех этих случаях влияние Бюлера, а где самостоятельный ход мыслей Бахтина и его кружка. Однако в любом случае в концепции венского психолога можно было находить опору и идейную близость.

Отмечу, что К. Брандист показывает сходство между Бюлером и волошиновским циклом и в критике фрейдизма, хотя здесь нет данных о том, были ли Волошинову или Бахтину известны соответствующие работы Бюлера. [624] В любом случае Карл Бюлер был одним из наиболее концептуально близких ученых к авторам МФЯ, и переклички их идей требуют всестороннего изучения.

Одновременно с Бюлером (даже их даты жизни – 1879–1963 – совпадают), но в другой стране – в Великобритании—работал близкий к нему по идеям ученый, сэр Алан Гардинер. По основной специальности он был египтологом и лишь изредка в летние каникулы писал сочинения по теории лингвистики. Главный его труд в этой облас ти – книга «Теория речи и языка», вышедшая в 1932 г.; см. также статью 30-х гг., [625] имеющуюся в русском переводе.

Как и многие его современники, Гардинер отталкивался от идей Соссюра. Он принимал ряд компонентов концепции этого ученого, прежде всего разграничение языка и речи. Однако он не принял свойственные Соссюру остаточное понимание речи и стремление огра-ничить лингвистику изучением языка. Само название книги, где на первое место ставится речь и лишь на второе—язык, уже полемично. Ее автор подчеркивает, что его задача—впервые проанализировав акт речи со всей полнотой. [626] И в МФЯ постоянно говорится о речи и высказывании. Напомню, что соссюровское parole для ее авторов – высказывание, а langage—речь.

И Гардинер, и авторы МФЯ (в отличие от Бюлера, избегавшего прямой полемики) постоянно критикуют соссюрианство за отрыв объекта исследования лингвистики от конкретной ситуации, от говорящего и слушающего. При этом Гардинер прямо подчеркивал сходство своих идей с идеями Бюлера. [627] Гар-динер писал, что речь не двустороннее (звук—значение), а четырехстороннее (говорящий—слушающий—слова—обозначаемые предметы) явление. [628] Акт речи – не множество слов, которые могут повторяться, а особое событие, определяемое местом и временем. [629] Неоднократно повторяется мысль о неотделимости акта речи и высказывания от говорящего и слушающего. [630] Ср. формулировку из «Слова в жизни и слова в поэзии» о слове как «выражении и продукте социального взаимодействия» говорящего, слушающего и «героя» (72). Или во второй статье в «Литературной учебе»: «Было бы безнадежной задачей стараться понята, конструкцию высказываний, из которых слагается речевое общение, вне всякой связи с действи-тельностью, социальной обстановкой (ситуацией), вызывающей эти высказывания». [631] Похоже на сравнение Гар-динером акта речи с «драмой в миниатюре», имеющей «свой состав действующих лиц». [632]

В связи с этим в обеих книгах подчеркивается социальность речи. Гардинер пишет о том, что лингвистика более связана с социологией, чем с логикой и психологией. [633] Он указывает, что каждый акт речи одновременно индивидуален и социален, причем «социальный» – не то же самое, что «коллективный». [634] Это место имеет прямую параллель с МФЯ, где также говорится о несовпадении социального и коллективного (248).

Вся концепция МФЯ, как уже говорилось, также насквозь социологична, постоянно говорится об идеологии и социологическом подходе, а «индивидуальный психологизм» – постоянный объект критики (246 и др.). В обеих книгах затрагиваются и проблемы психологии языка, но они рассматриваются как подчиненные социальным проблемам. В МФЯ это проводится радикальнее, но и Гардинера вряд ли можно безоговорочно относить к авторам «психологических теорий языка», как это делал В.А. Звегинцев. [635]

Общее в двух книгах—и в признании недостаточности и неадекватности филологического подхода к языку, имеющего дело с письменными текстами. Гардинер пишет, что филолог имеет дело лишь с «продуктами акта речи», [636] работая с отделенными от говорящего, слушающего и ситуации высказываниями. [637] Тем не менее даже в этом случае необходимо учитывать все факторы, определяющие акт речи. [638] А в МФЯ много говорится о вредоносности филологического подхода, делающего любой язык мертвым (286–288).

В МФЯ филологический подход, привносящий в лингвистику «ложную идею пассивного понимания» (289), связывается с представлением о языке как о «неподвижной системе норм» (279). Для «абстрактного объективизма» «в каждую данную эпоху может существовать лишь одна языковая норма… Рядом с нормой может существовать лишь ее нарушение, но не другая, противоречащая норма» (269). А у Гардинера говорится о невозможности опоры только на несомненно правильное в языке: всегда имеются ступени между абсолютной правильностью и абсолютной неправильностью. [639] Последняя идея, несомненно, принята современной лингвистикой.

Гардинер, в отличие от авторов МФЯ, признавал слово в обычном смысле единицей языка. Но в то же время он подчеркивал, что значение слова не самодостаточно, оно прежде всего инструментально, его функция – побудить слушающего обратить внимание на нечто. [640] Ср. с третьей статьей в «Литературной учебе», где сказано, что слово «объективно» не отражает своего содержания и не существует вне живого высказывания. [641] О неотделимости слова от намерений говорящего не раз говорится и в МФЯ (320, 324).

Определенные сходства можно найти и в более конкретном анализе, хотя надо сказать, что у Гардинера теория речи намного детальнее, чем теория высказывания в МФЯ, и опирается на более обширный анализ фактов. Но можно отметить, например, параллели в области подхода к соотношению морфологической формы, синтаксиса и интонации. Согласно Гардинеру в акте речи синтаксическая функция важнее морфологической формы: в словосочетании boy king 'мальчик-король' существительное boy превращается по своим функциям в прилагательное. Однако функция интонации еще важнее: риторический вопрос не отличается от обычного вопроса ни морфологически, ни синтаксически, но функция здесь иная, что отражено в интонации. [642] Но и в МФЯ утверждается примерно то же самое. Сказано, что синтаксические формы конкретнее фонетических и морфологических, теснее связаны с реальными условиями говорения (327). Еще заметнее параллели в отношении роли интонации: «В жизненной речи интонация часто имеет совершенно независимое от смыслового состава речи значение» (322). Или в «Слове в жизни и слове в поэзии»: «Существенная оценка… определяет самый выбор слова и форму словесного целого; наиболее же чистое выражение она находит в интонации. В интонации слово непосредственно соприкасается с жизнью» (69). В статье в «Литературной учебе» интонация ставится на первое место среди элементов, из которых конструируется форма высказывания. [643] Показателен и анализ высказываний Так! в статье 1926 г. и М-да! в МФЯ и подробнее в статье 1930 г., их значение совершенно различно в зависимости от интонации. У Гардинера дается очень похожий и еще более деталь-ный анализ примера, когда муж и жена сидят в комнате и первый говорит: «Дождь!». [644]

В отличие от случая с Бюлером авторы МФЯ и Гардинер, безусловно, ничего не знали друг о друге. Однако между ними было связующее звено – Бюлер. В упоминавшихся выше статьях К. Брандиста отмечается сходство между книгой Гардинера и волошиновским циклом, в частности, в связи со сходным анализом интонации в речевом общении и анализом примера однословного высказывания. По мнению автора статей, «Гардинера можно рассматривать как связующее звено между бахтинской концепцией высказывания и теорией речевых актов Остина – Серла»; [645] см. также. [646]

При всех сходствах в двух книгах, конечно, есть и очевидные различия. Главное из них – в том, что у Гардинера нет максимализма МФЯ, он не подвергает сомнению объективность существования языка в смысле Соссюра и необходимость введения этого понятия.

Для английского ученого язык – «мать всякой речи», язык устанавливает стандарт, следование которому ожидается, хотя на фоне этого в речи возможны нарушения ожиданий. [647] С точки зрения Гардинера, речь возможна лишь тогда, когда говорящий и слушающий обладают общим языком. [648] Язык понимается как система, хранящаяся в мозгу ее носителей. У языка и речи свои наборы единиц: главная единица языка—слово, главная единица речи—предложение. Такая точка зрения проводится и в статье. [649] О концепции английского ученого подробнее см.. [650]