Чтение онлайн

Это действительно грустно, когда людей замыкает на так называемом «своем» типе. Или на типе, который, по мнению всех остальных, подходит им лучше всего. Меня всегда раздражало упорное стремление окружающих навязать мне свои представления о себе. Мне казалось, что в этом мы с Индией солидарны, но она все-таки не смогла сломать устоявшиеся стереотипы. Это особенно грустно, потому что на самом деле Карл — не ее тип мужчины. Да, он ответственный, надежный, серьезный, высокий, ухоженный — пусть заурядный и скучный, но зато он никогда не опаздывает на свидания, и ей никогда не придется платить за него в ресторане, потому что его кредитная карточка временно не обслуживается, и ему даже в голову не придет предложить ей затеять секс на троих, и он не будет сношаться с мальчиками по выходным, когда ее не бывает в городе. Так что, наверное, у него есть свои плюсы.

Вот только его самого больше нет. Был и сплыл. И по странной иронии судьбы, я сейчас еду в его пафосную квартиру из кофейной рекламы, с консьержками в каждом подъезде, огороженной охраняемой территорией и изумительным видом на город — в его роскошные апартаменты, в эту нацистскую берлогу, где Индия почему-то живет до сих пор. Кстати, странно. В голове звякнул тревожный звоночек. Почему она все еще живет у него? Почему не переехала к себе? Может быть, они не расстались по-настоящему. Может быть, они просто решили какое-то время пожить отдельно — устроить себе что-то вроде проверки чувств. Может, она позвала меня лишь для того, чтобы понять, держит ее что-то в прошлом или уже нет. Она испытает себя на мне, и если это испытание пройдет успешно, она вернется к своему ненаглядному Карлу, побежит со всех ног и прямо с разбегу упадет в его крепкие бугорчато-мускулистые объятия. (Вернее, вспученно-раздутые. Готов поспорить, что, если бы на него вдруг напали грабители и закричали бы «Руки вверх!», он бы просто не смог поднять руки выше уровня локтей, и его пристрелили бы на месте, и это стало бы местью за всех нас, щупленьких и худосочных.) Рисуя в воображении эту счастливую картину, я позвонил в домофон, и, даже не спрашивая, кто пришел, Индия открыла мне дверь, и я вошел в святая святых — в подъезд шикарного дома, где у Карла была шикарная кофейно-рекламная квартира.

Там было два лифта. Один стоял на первом этаже, и можно было поехать сразу, но я решил подождать второго, потому что, когда я был здесь в последний раз, в ту судьбоносную Ночь Гая Фокса, когда Индия ударила меня по лицу, я на обратном пути со всей силы пнул стену лифта, и мне хотелось посмотреть, есть ли там до сих пор вмятина. Плюс к тому ожидание лифта добавляло к моему опозданию еще пару-тройку минут.

На самом деле я даже расстроился, когда обнаружилось, что вмятину убрали. Да, я все понимаю. Прошло почти полтора года. И все-таки... Все-таки стены лифта были ровными, гладкими и... безупречно отутюженными.

Она ждала меня на площадке у открытой двери в квартиру. Я увидел ее и застыл на месте. Просто стоял и смотрел, молча впивая ее в себя. Сегодня она была аи naturel*. Волосы рассыпались по плечам в их естественном вьющемся состоянии — без искусственного распрямления и разглаживания, как Индия ходила обычно. И она была в пижаме. Ой-ой-ой.

* натуральный, естественный (фр.).

— Ты чего встал? Давай проходи. А то я почти не одета, — сказала она.

— Я вижу. — Я прошел по короткому коридорчику и встал перед ней. — Ждешь кого-то из старых любовников или чего?

Она ничего не сказала. Лишь улыбнулась и заключила меня в объятия. Блин, она и вправду такая высокая. Мой нос оказался как раз над ее плечом, и первое, что меня ошеломило, был запах. Ее запах. У каждого человека есть свой собственный запах, а ее запах я помнил на уровне рефлексов. Он навсегда отпечатался у меня в мозгу. И я сейчас говорю не про духи или какой-нибудь ароматический гель для душа. Я говорю про ее собственный запах. Через несколько месяцев после того, как мы с ней разошлись, я нашел у себя в шкафу ее старую рубашку, и она все еще пахла ею. Эта рубашка хранится у меня до сих пор. А еще у меня остались ее трусики, две пары, но сейчас мы не будем вдаваться в подробности. Для меня запах имеет большое значение. Первое, что я делаю с новыми партнерами, — хорошенько обнюхиваю.

— Как я рада, что ты пришел, Томми. Я так по тебе соскучилась. — Она чуть отстранилась и посмотрела на меня взглядом, направленным сверху вниз. Ее руки так и остались лежать у меня на плечах. Я себя чувствовал примерно так же, как в тот раз, когда был совсем маленьким и меня привезли в гости к тетке, с которой я не виделся несколько лет. Теперь Индия должна была сказать что-то вроде: «Какой ты большой! Дай-ка я на тебя посмотрю». Но вместо этого заговорил я.

— Я соскучился по твоему запаху.

Мы вошли в квартиру, и Индия спросила, не хочу ли я пива. На самом деле мне совсем не хотелось пива. Но мне хотелось, чтобы его выпила Индия. Еще одна вещь, по которой я страшно соскучился: наблюдать, как роскошная фотомодель пьет «Корону» из горлышка. Разумеется, на этот раз вместо «Короны» был «Хейнекен». Еще одно напоминание о Карле, которое испортило мне настрой на невинную реминисценцию. Я вдруг испугался, что Германия пойдет основным лейтмотивом сегодняшнего вечера: жареные колбаски, яблочный штрудель, пиво, Штраус (Рихард, а не Иоганн), тихонько шуршащий в колонках, и кульминацией всего этого станет стаканчик шнапса и пение хором под Курта Вайля.

Она отпила пива, вытерла рот рукавом пижамы и смачно причмокнула губами.

— Хорошо, — сказала она и рыгнула.

— Ja, — сказал я, все еще пребывая в кошмарной фантазии на немецкую тематику. — Das ist gut*

* Да... Хорошо (нем.).

Она нахмурилась.

— Очень смешно. Наверное, нам надо сразу поговорить, и прояснить все насчет Карла, и больше к этому не возвращаться. Потому что я позвала тебя не для того, чтобы весь вечер выслушивать ехидные замечания с претензией на остроумие. — Она смотрела мне прямо в глаза.

— Ладно, увидимся как-нибудь. — Я направился к двери.

— Томми, не надо все портить. Я понимаю, тебе тяжело. Но мне тоже сейчас нелегко. Давай хотя бы попробуем поговорить. Как взрослые люди. Хорошо?

Вот сука.

— Так с каких это пор ты пьешь «Хейнекен»? — спросил я сердито.

— Господи, Томми! Может быть, уже хватит?! Почему нельзя просто забыть все, что было?

Ну вот, снова это «забудь все, что было». Где-то я это уже слышал. Внезапно я перенесся назад во времени, в ту же самую комнату, но полтора года назад, и за окном только что отгорел фейерверк.

— То же самое ты мне сказала, когда мы виделись в последний раз. Это были твои последние слова, — сказал я очень спокойно. — Я все забыл, можешь не сомневаться. Пережил и превозмог. Если бы я ничего не забыл, если бы что-то осталось, я бы сегодня сюда не пришел. — Я сделал паузу, но Индия молчала, и я продолжил: — Раньше ты пила «Корону», а теперь пьешь «Хейнекен». Я просто не знал, что твоя любовь ко всему немецкому простирается и на пиво тоже, вот и все.

Да, я еще только пришел, а все уже было не так.

— Ну, ебать тебя в жопу.

Ничего себе. Индия ругается матом! Индия теперь ругается матом! Сейди охренеет, когда узнает.

— Меня не получится. Тебе нечем. Давай лучше тебя. — Интересно, и как она отреагирует? Я сам не верил, что я это сказал! Я не хотел никаких непристойностей. Во всяком случае, вот так сразу. Когда я выходил из дома, Бобби с Сейди хором пропели мне вслед: «Только не вздумай с ней трахаться!», и я прилежно повторил, что не буду. И действительно не собирался. У меня просто вырвалось.