Чтение онлайн

— Вы не имеете права! — воскликнула Бонни и попыталась преградить нам дорогу. Мне удалось оттереть ее плечом в сторону.

— Применение силы на законных основаниях, — откомментировал я. — Все жалобы — в комиссию по гражданским правам.

Я ожидал от нее истерики. А потом — главным образом, когда я заметил, что она опять в этих бирюзовых шортах в обтяжку и футболке — я опять начал представлять себе разные сцены. Вот она падает в обморок. Я беру ее под руки, отношу к дивану и нашептываю что-нибудь ласковое, дескать, успокойся, Бонни. И медленно опускаю ее на диван. Успокойся, Бонни. Мне нравилось произносить ее имя вслух.

Но она осталась стоять, как стояла, на лестнице, совершенно невозмутимая. Она как бы здесь была и не была одновременно. Мир, в котором ей приходилось существовать, оказался столь ужасен, что она его покинула и поселилась в другом измерении — где люди добрее и лучше. Наконец, она прошла мимо меня в кухню, звонить Гидеону. Как будто я был для нее призраком — лишь воздухом или дымом. Муз, уловив настроение хозяйки, последовала за ней с озабоченным видом, и не удостоила меня даже взмахом хвоста.

Я последовал за ней в кухню и начал осматривать полки, как бы намереваясь найти где-нибудь за баночкой кетчупа чашку, наполненную пулями калибра 5,6. Я решил, что для человека, находящегося на грани нищеты, Бонни слишком много тратит на горчицу: горчица медовая, эстрагоновая, перечная. Я обернулся к Бонни. Может, рискнуть и сострить насчет горчицы, разрядив обстановку? Но она стояла ко мне спиной и негромко разговаривала по телефону.

Я нашел банку с поп-корном и сильно встряхнул ее. Она загремела, и я понял, что похож на идиота из латиноамериканского оркестра, играющего на маракасах. Я жаждал внимания. Может, если она признает, что я жив, я и вправду оживу. Мне было так хреново.

Молчи, грусть, молчи, сказал я себе. Чары рассеялись. Смейся, паяц. Но я все не мог успокоиться. Мне хотелось как-то ее расшевелить.

С глубокомысленным видом я просмотрел ее бумажник. Мерзавец. Наглец. Злонамеренное нарушение права на неприкосновенность личности. Я прощупал каждый ключик, разгладил пару смятых салфеток, изнюхал чек из супермаркета. Я не спеша вытащил из ее кошелька деньги — семнадцать долларов и сорок четыре цента — и разложил их на столе, а также водительские права, кредитную карточку «Виза», читательский билет и абонемент в видеосалон. И фотокарточки: ее отец в клетчатой ковбойке, победно поднявший над головой пойманную форель. Отец с матерью — оба высокие и широкоплечие, как Бонни, — при полном параде, как на свадьбу, улыбающиеся, но как-то неестественно, напряженно. Понятно, что они с удовольствием снова нацепили бы свои ковбойки. Братья и невестки на лыжах. Племянницы верхом на лошадях. Племянники с собаками. И на всех бернстайновских фото на заднем плане виднелись горы.

Я ждал, пока она хоть как-нибудь отреагирует: подбежит, оттолкнет меня, закричит что-нибудь вроде «Я тебя ненавижу!». Ни фига. Тогда я пошел ва-банк — открыл красную косметичку и вытащил пару тампонов «Тампакс». Я посмотрел каждый из них на просвет, как будто у них внутри был взрыватель вместо веревочки. Бесполезно — ноль эмоций. Может, стоит ее поддеть? Сказать, что, мол, у тебя все еще не кончились менструации? А потом отказаться от своих слов, если ее адвокат прицепится и заявит, что я ее оскорбил. Но я промолчал. Рядом стоял коротышка следователь по кличке Ляжки, а я не хотел, чтобы он вообразил, будто температура моего поведения отклоняется от отметки «ноль».

Бонни повесила трубку. Я снова занялся ее бумажником. Дно ее кошелька было испачкано каким-то красным порошком — ясно было, что это румяна, которые женщины наносят на лицо при помощи больших пушистых кисточек. Но я выпендрился, ссыпав горстку этих румян в пластиковый пакет, как будто это была новая смертоносная модификация кокаина. Она не сделала никаких злобных замечаний. Она просто вышла из комнаты, зажав в руке ордер на обыск. А я остался стоять — как полный идиот, беспомощно сочувствуя ей, провожая взглядом ее бирюзовую задницу, пока она не скрылась в холле.

Я почувствовал себя как брошенный муж. Я рухнул на тот же самый стул, на котором в первый свой визит сидел и пил кофе. В руках у меня все еще был ее бумажник.

Минут через десять, закончив с кухней и не найдя даже дырки от бублика, я отправился на поиски Бонни. Я обнаружил ее сидящей на кирпичном выступе перед камином. Рядом с ней лежал ордер на обыск. Она обхватила себя за плечи, будто бы ожидала, когда же дровишки разгорятся пожарче и согреют ее. Понятно, что никакого огня там и в помине не было. На улице было уже около двадцати градусов. Синева неба резала глаза — блистательное утро в самом конце августа. Солнце вливалось в окно гостиной, покрывая лоскутами света дремлющую Муз и темный дощатый пол рядом с ней.

Бонни сидела, опустив голову, и не заметила, как в комнату забрел Ляжки и вручил мне тяжелую хозяйственную сумку. А поскольку до сих пор ему посчастливилось найти только полусжеванную сырую косточку Муз под диваном, он явно томился желанием отыскать хоть какое-нибудь весомое доказательство виновности Бонни. Я вывалил содержимое хозяйственной сумки на журнальный столик. Бонни посмотрела на меня. В сумке оказалось две нераспечатанных коробки: кофейная ручная мельница и дорогая машинка для варки экспрессо-капучино. На дне сумки затерялся чек об уплате по карточке «Америкен экспресс»: за все эти предметы уплатил Сай Спенсер, владелец карточки с 1960 года.

Я подошел к Бонни, плюхнулся рядом с ордером на обыск и потряс чеком перед ее носом.

— Выходит, Сай не прочь был выпить чашечку кофе после этого? — полюбопытствовал я. — Или до этого? Некоторым мужикам приходится как-то себя стимулировать.

Она не ответила, но я и не ожидал ответа. Я же для нее не существовал. К тому же Гидеон наверняка велел ей ничего не говорить, а она восприняла его буквально.

— Ваш адвокат появится здесь? — спросил я.

Она взяла ордер. Замешкалась, размышляя, куда бы его положить. Карманов у нее ни в шортах, ни в футболке не оказалось, поэтому она просто держала ордер в руке. Я решил отвлечься, чтобы получше ее разглядеть. Ее футболка была, наверное, с какого-то феминистского кинофестиваля. Через всю грудь пролегала надпись: «Женщины снимают кино» — красные, зеленые, желтые, голубые буквы.

Я накрыл чеком ордер, который она держала, и указал на имя Сая.

— Триста пятьдесят пять долларов за чашечку кофе, — сказал я.

Где-то в глубине комнаты хрюкнул Ляжки: по-моему, он вообразил, что именно таким образом смеются мужественные детективы. Бонни ребром ладони смахнула чек. Он плавно скользнул на пол.

Было очень тихо. Только посапывала собака и где-то наверху посвистывали брюки Робби. Мне хотелось, чтобы те деньги в сапоге и опись дома стали его находкой. Я сказал ему: я пока побуду внизу, присмотри за ней.

А она никуда не собиралась, и я оказался связан по рукам и ногам. Я просто сидел тут, рядом с ней. Мы были похожи на несчастную супружескую пару, ожидающую какого-нибудь печального известия — вроде диагноза онколога или расторжения брака. Я украдкой поглядывал на нее: она обычно носила волосы распущенными, зачесав их за уши, или собирала их в конский хвост. На этот раз она заплела их в косу. Я с трудом удержался, чтобы не погладить пальцем каждое из блестящих переплетений косы. Я сказал бы ей: все будет хорошо.