Чтение онлайн

– Что ж, в них твоей душе станет легче, Джеймс, но боюсь, даже самые большие наши парки будут отличаться от лесов, которые ты хранишь в своем сердце.

Я подозревал, что это правда.

Возможно, из всего увиденного с тех пор моя первая выставка была не самым фантастическим зрелищем, но она осталась перед моим внутренним взором, потому что с ней связано столько всего, испытанного мною впервые, и она выражала дух самого Лондона. Лондонцы хорошо знакомы с Колизеем – любой, у кого есть шиллинг или два, пойдет поглазеть на знаменитую панораму города, выставленную внутри. Поэтому ты поймешь, каким я был охвачен благоговением, когда мы вошли туда и начали подниматься в гидравлическом лифте. Когда мы наконец оказались на вершине смотровой площадки, с которой, по утверждению Художника, присоединившегося к нам в тот день, можно было лучше всего ознакомиться с этим феноменом, я был ошеломлен тем, что вдруг увидел весь город, расстилавшийся передо мной во всех направлениях. Мне потребовалось какое-то время, чтобы заметить – платформа подражала куполу самого собора Святого Павла со священным шаром и крестом на вершине. Я не знал, с помощью какой магии она была сделана – громадина была невероятной. Свет падал на нас с неба, а воздух входил и выходил из купола, так что огромное полотно (потому что очевидно это была картина) оживлялось движущимся светом, тенью и легким ветром. Я представил, что вижу, как течет река, как живут люди там, внизу, в этом чудесном городе, и экипажи, и дым, и окна, открывавшиеся в жизнь других. Детали были настолько мелкими и подробными, что все мои чувства стремились убедить меня в реальности иллюзии.

– Панорама уже не та, что была раньше, – сказал мне Художник. – Местами поблекла. Ретушь делает свое дело, но продлевать ей жизнь до бесконечности не получится. Подумать только, детьми мы глазели на нее как зачарованные.

Мисс Ангус внимательно посмотрела на меня.

– Как вы, мистер Понеке. В детстве мы были в точности, как вы сейчас.

– Мы можем привести тебя сюда еще раз вечером. Говорят, новое вечернее представление впечатляет и стоит того, чтобы вернуться к нему.

Я боялся, что Ангусы устанут от моего созерцания, хотя мне самому казалось, что я мог бы остаться там на несколько часов. Мне хотелось наполнить свои глаза до краев – наверное, это звучит как бессмыслица. Мой голод был далек от насыщения, но через двадцать минут я заставил себя оторваться от полотна, потому что заметил, как мои хозяева заскучали. Затем мы спустились в Глиптотеку – Ротонду и музей, где были собраны десятки скульптур, представлявших классические формы. И снова я открыл род от изумления, ибо теперь я был окружен лучшими, наиболее элегантными формами известных фигур. Амур, Психея, Ахилл, Чосер, Нельсон – мне указали на них на всех. По-видимому, экспозиция постоянно менялась, скульптуры продавались и по мере необходимости добавлялись новые. Мне эти образы показались самыми естественными и фантастическими.

– О, смотрите, принц Альберт! И сэр Фрэнсис Бэкон. – Мисс Ангус была хорошо знакома с коллекцией и высоко ценила появление новых лиц. Это собрание великих людей в окружении шелковых занавесей и прочих декоративных элементов внушало умиротворение.

– Это дорические колонны, Джеймс, – сказал Художник, – а там, на фризе, – панафинейское шествие из мраморов Элгина [50] . – Он назвал представленные фигуры богов и полубогов, и я узнал некоторые имена из античных мифов, которые читал под его руководством. С тех пор как мы приехали в Лондон, мне не хватало его наставлений и его общества.

– Всякий раз, когда ты посещаешь подобную выставку, Джеймс, тебе дается отличная возможность изменить себя к лучшему. Где еще ты встретишься лицом к лицу с богами – как небесными, так и земными. За каждым лицом прячется своя история. Нам повезло, что мы находимся столь близко к столь широкому выбору экспозиций.

Мы немного посидели на обтянутых бархатом скамьях. Я попытался развернуться к своим спутникам, потому что меня смущало обилие зеркал в позолоченных рамах на стенах комнаты, и теперь, когда мы сели, они оказались на уровне наших глаз. Я не мог повернуться слишком близко к мисс Ангус из страха причинить ей неловкость, и поэтому, пока сестра с братом обсуждали достоинства новых украшений и скульптурных форм (она восхищалась скульптурой, но находила украшения слишком кричащими; он же критиковал и то, и другое), я обнаружил, что прячу взгляд от собственного отражения. Не то чтобы мне не нравилось то, что я видел. Мне было известно, кто я и что я. Но я еще никогда не видел себя рядом с бледнолицым силуэтом английской пары и не осознавал, насколько была заметна разница в нашей внешности. Если ты достаточно долго находишься среди других людей, ты начинаешь видеть в них себя. Я уже начал терять ощущение собственной внешности, хотя по-прежнему носил с собой свое прошлое. Должно быть, я слишком отождествлял себя со своими покровителями и не был готов к странному опыту быть одновременно и своим, и чужим. Я был для них другом; мы хорошо знали и любили друг друга. Но во мне были черты, въевшиеся мне под кожу, как морские татуировки, которых им было никогда не понять.

Я знаю, что говорю, как англичанин. Я знаю, что хорошо играю свою роль. Но в те первые недели я осознал себя и членом привилегированного класса, и мальчиком-маори в мире, который был для меня чужим. Я жил в обоих мирах одновременно, хотя иному человеку бывает трудновато даже в одном. В то мгновение я ощутил странность места, где я находился, где целый мир во всем его величии и красоте был изображен посредством искусственных материалов. Подумать только, что эти люди прогресса могли сотворить своим искусством, изобретениями и технологиями! Они были способны воссоздать мир так, что мир настоящий стал им практически не нужен. Они и в самом деле уподобились Богу, создавая собственные копии божественных творений и наслаждаясь всем этим. Ибо все, что я увидел в этот день, было не чем иным, как развлечением. Природа была укрощена, и ее силы обузданы, чтобы расширять человеческое господство над познаваемой вселенной. Оно было великолепно, и я немедленно стал рабом его блеска. И все же ничто из этого не было настоящим.

Если вы заметили в моем тоне отвращение, возможно, потому, что мое повествование окрашено последующими событиями. Тогда же мой энтузиазм не знал колебаний. Все сомнения и страхи вскоре сменились немалой страстью к изобретениям и развлечениям, которые предлагал Лондон, и всякий раз, когда это представлялось удобным и подобающим, мои хозяева водили меня на некоторые из них. Я отбросил беспокойство и стал в некотором роде гедонистом, черпавшим удовольствие в череде представлений. Это было довольно просто, ведь в нашем распоряжении было столь существенное разнообразие. Такие зрелища посещали все, от королевских особ до бедняков, поэтому у меня была возможность наблюдать всех жителей Лондона, даже если с виду мы были увлечены представлением. Воистину, весь город был одной сплошной выставкой, и мне оставалось только ходить по улицам, задрав голову (и чудом избегать столкновений с прохожими). Красота Лондона – это спектакль; вместе же с шумом, и грязью, и толпами – это восхитительная головоломка.

Между мной и Художником была договоренность, что у меня будет возможность учиться, но сам он был слишком занят, чтобы со мной заниматься. Он посоветовался с мистером Ангусом, и они определили меня в маленькую частную дневную школу для мальчиков в Мерилибоуне, неподалеку от нашего дома. Там мистер Джонс преподавал нам классическую литературу, французский язык, письмо, грамматику и композицию английского языка, историю и хронологию, географию и работу с глобусом, практическую арифметику и устный счет, алгебру и тригонометрию. По правде говоря, я терпел эти занятия с меньшим энтузиазмом, чем тот, который когда-то рассчитывал проявить к английскому образованию. Я обнаружил, что у меня было мало общего с избалованными мальчишками, посещавшими школу, и не пытался произвести на них впечатление. Поняв, что я невосприимчив к их насмешкам, они стали относиться ко мне с молчаливым презрением. Возможно, дело было в том, что я уже не считал себя мальчишкой, а их представления о превосходстве были настолько ограничены их маленьким царством, что я чувствовал себя совершенно не таким, как они. Меня уже манили город и бесконечные возможности практического обучения. Мне не терпелось бросить утренние занятия, и вскоре я обнаружил, что Художник был рад потворствовать моему разгильдяйству, когда представлялась такая возможность. Я был нужен ему для выставки. Моя посещаемость так и осталась нерегулярной, и, пока весенние дни становились длиннее и теплее, я, к вящему удовольствию, узнал, что мои занятия в школе вскоре объявят законченными до следующего учебного года.

Пока же у меня была отдушина в лице мисс Ангус, которая, часто вместе с мисс Херринг в качестве компаньонки, не реже одного-двух раз в неделю составляла мне компанию на прогулках после полудня. Художник по обыкновению занимался офортами и перепиской и, похоже, считал, что теперь, когда я освоился в доме, заботиться обо мне больше не нужно. Он был необычным человеком. Познакомившись с другими англичанами, я начал понимать, что его отчужденность была не просто присуща всем англичанам в целом, но и являлась отличительной чертой его собственной одержимой и требовательной натуры. Как только у него появлялась цель, ничто не могло ему помешать. Его гордость этого не допускала. Во время одной из наших прогулок по Риджентс-парку мисс Ангус вскользь отметила то же самое. Она явно гордилась достижениями брата, но была несколько раздосадована тем, что она описывала как его целеустремленность.

– Не думайте, что вас покинули, мистер Понеке. Поведение моего брата не означает равнодушия. Иногда он просто не способен уделять внимание ничему, кроме собственных целей. Но он единственный из моих братьев, кто еще живет в отчем доме, и ему известно, что я всегда готова простить ему его отсутствие.

В этот день по дорожкам бродили ходулисты в ярких узорчатых костюмах, а потом стали попадаться танцующие собаки в белых оборчатых юбках. Мы бросили им по пенни.

– И мне очень приятно проводить время в вашем обществе. Оно почти восполняет пренебрежение со стороны моего дорогого брата.

Мне часто казалось, что, несмотря на учтивость речи мисс Ангус, она смеялась над нами, в то же время как бы говоря нечто совершенно другое. Возможно, дело было в том, как она улыбалась, рассказывая взглядом одну историю, пока губы рассказывали другую. Я научился не выбирать направления ни для наших прогулок, ни для бесед – мне уже стало ясно, что жизнь мисс Ангус подчинялась негласным принципам, которые были для меня совершенно непостижимы. Если я что-нибудь предлагал, нередко в ответ наступала внезапная тишина, глаза отводились в сторону, и разговор переводился на другую тему. Так делала не только мисс Ангус. Ее отец и брат часто удерживали меня от совершения ошибок, а однажды я увидел, как брови мисс Херринг испуганно поползли вверх, когда я предложил поесть в общественном заведении, мимо которого мы проходили, – скрытый намек на то, что я нарушил какое-то неписаное правило.

Из этих безмолвных замечаний я постепенно понял, что в каждой ситуации дамы руководствовались набором правил, вовсе не обязательных для мужчин. Мисс Ангус начинала день с составления плана по ведению дома вместе с кухаркой, мисс Херринг и камердинером (если тот не сопровождал мистера Ангуса) в маленькой столовой, примыкавшей к кухне, где она также шила, рисовала или писала многочисленные письма. Она всегда казалась занятой и всегда присутствовала при каждой домашней трапезе, на которую приходил я, хотя мужчины иногда отсутствовали. После обеда мисс Ангус принимала гостей в комнате на первом этаже или сама отправлялась с визитами, хотя это случалось нечасто, и она однажды поделилась со мной, что ей намного приятнее проводить время за чтением или уходом за папоротниками, которые она высадила под стеклом в гостиной, или сооружением красочных райков из бумаги, которыми она немало славилась в своем кругу. Мисс Ангус раздавала их в подарок, но, судя по всему, их главным предназначением было занимать ее своим изготовлением, что дарило ей долгие часы приятного времяпрепровождения. Дом Ангусов был премного обязан ее вниманию к красоте и гармонии.