Чтение онлайн

Рядом с тем залом, куда Художник меня привел, было еще два. Он снова пообещал, что позже у меня будет время все изучить, и попросил меня облачиться в костюм и подготовиться к встрече с посетителями. Мне не хотелось усугублять озабоченность Художника – он держался довольно раздраженно, употребляя более резкие выражения, чем обычно. Я понимал, с каким волнением он ждал открытия дверей, что первое впечатление зрителей от его работы ознаменует успех или провал его великого начинания. Он сказал мне, что первый день покажет, принесет ли его предприятие прибыль или его отец был прав, полагая, что ему никогда не заработать на жизнь своим делом.

Теперь я мог похвастаться толикой лучшего образования в Британской империи, но все же некоторые обычаи и нормы общения моих хозяев оставались для меня непостижимы. Художник карандашом и акварелью создал прекрасные изображения всех величайших вождей Новой Зеландии, и вот эти картины висели в сказочной галерее, в которой я теперь стоял. Повсюду вокруг нас была mana вождей – разве одно это не должно было обеспечить успех? Живи мои соплеменники в Лондоне, они бы все сбежались восхититься изображениями своих великих предводителей. Но Художник явно был не слишком уверен, что его собственные соплеменники поведут себя подобным же образом. И если бы его предприятие провалилось, ему пришлось бы снова работать на поприще, навязанном ему отцом: считать деньги других людей. Странное занятие для любого мужчины, и странно, что оно настолько прибыльно.

Я развернул плащ и накинул себе на плечи, закрепив приспособленными для этого завязками из волокон мука и шерсти. Утром я уже пригладил себе волосы помадой и был уверен, что перьям не потребуется большой помощи, чтобы держаться в моих тугих кудрях, куда я их воткнул. Даже без зеркального стекла я знал, что выгляжу превосходно. Ассистент обмахнул мне плечи щеткой и поправил шейный платок, поверх которого я надел hei-tiki Аны Нгамате, а затем протянул мне taiaha. Кроме офортов, картин и меня Художник выставлял коллекцию орудий труда и оружия, добытого в Новой Зеландии и Австралии. Я взвесил taiaha в ладонях, медленно повернул, взмахнул им, медленно прочертив дугу. Оно приятно тянуло руки. На родине мне нечасто доводилось держать taiaha, потому что это особое, личное оружие. Возможно, у этого taiaha когда-то было свое имя. Затем Художник потянул меня за руку к месту, которое он предназначил для меня, между портретами Те Фероферо и Те Хэухэу, двух наших самых выдающихся вождей. Я держал taiaha в неагрессивной позе. Оглядевшись по сторонам, я почувствовал, как меня наполняют гордость и удивление, и послал безмолвную mihi – благодарность всем, кто позаботился о чужом мальчике. Каждому из моих родителей, моему приемному племени, даже Миссии и деревне pakeha. Если бы не они, меня бы здесь не было. Меня окружали великие вожди и сородичи, и близкие, и дальние, все точно переданные в живописном цвете. Я чувствовал, что мы достойно представим наш народ английским мужчинам и женщинам, которые посетят нас в этом волшебном месте. Художник создал в Египетском павильоне настоящее зрелище: более двухсот портретов представителей моего народа и жителей Южной Австралии, а также множество наших самых ценных предметов и я, живой мальчик-маори.

Ровно в десять часов начали прибывать посетители. Моя должность посла вызывала у меня смущение, но я был полон решимости правильно сыграть свою роль. Первый мужчина, который подошел ко мне, был очень хорошо одет и держал в руке трость. Он прошелся по залу, всматриваясь в каждое изображение через лорнет, и, дойдя до меня, уставился так, как будто я сам был картиной, начав наверху, потом опустив глаза вниз и снова подняв. Этот дотошный осмотр заставил меня понервничать, но я выдержал его благодушно и, когда во время повторного осмотра мужчина дотронулся до моего лица, слегка поклонился.

– Доброе утро, сэр.

– Боже мой! Вы очень хорошо говорите по-английски для туземца. – Он снова поднял лорнет.

Я позволил себе уронить руку.

– Да, сэр, я обучался в Новой Зеландии, а теперь приступил к получению превосходного английского образования в Лондоне.

– В самом деле, ну надо же, кто бы мог подумать? – Мужчина отошел в сторону, все еще таращась, уступая место джентльмену с дамой под руку.

– Извините, мы нечаянно услышали. Вы тот самый молодой вождь из Новой Зеландии?

– Да, конечно же, это я. Как поживаете? – Я опустил голову и плечи.

Дама слегка рассмеялась, помахивая зажатым в руке носовым платком:

– Какие у него манеры! Если не видеть его лица, так и не подумаешь, что он туземец. Да еще с Антиподов!

– Мы ведем себя грубо, миссис Сэндс, – сказал джентльмен. – Мы поживаем отлично, спасибо, молодой человек, а как поживаете вы?

– Теперь, после знакомства с вами, значительно лучше.

Дама снова засмеялась, на этот раз громче, и я позволил себе слегка улыбнуться.

– Но вы еще не познакомились с нами как следует, – заявила она.

– Мы – мистер и миссис Сэндс из Кенсингтона, – продолжил ее муж. На этот раз миссис Сэндс сделала небольшой реверанс и протянула руку в перчатке, которую я пожал с легким поклоном.

Маленькая группа явно была очень довольна этим представлением, и с прибытием каждой новой группы мне задавали все больше вопросов о моей родине и моем нынешнем роде занятий. Подходили новые посетители, и церемония обмена любезностями повторялась снова и снова, и именно она производила на них наибольшее впечатление, словно я совершал нечто невообразимое или демонстрировал талант, сравнимый с прекрасными картинами в зале. Лондонцы со своими ритуалами общения были мне чрезвычайно любопытны.

В самом начале дня в зал вошел очень высокий, хорошо одетый мужчина, вызвав шквал возбуждения. Он потратил много времени на офорты и предметы, но со мной напрямую заговаривать не стал, вместо этого став поодаль, чтобы наблюдать за моим общением с другими посетителями. Художник стоял рядом с ним, тихо комментируя по мере необходимости. За джентльменом следовали и другие помощники, а также взгляды всех присутствующих. Я старался не смотреть на него слишком часто, потому что у него был поразительный нос – такой длины и формы я никогда не встречал, и это только дополняло его аристократичный вид. Потом Художник сказал мне, что это был знаменитый герцог Веллингтон [53] , известный своей любовью к выставкам, а также многочисленными достижениями в битвах и политике, и что его появление на выставке предвещало успех.

В целом Художник казался доволен вниманием как к своим работам, так и к моему присутствию. Судя по всему, он и сам был очень занят, вступая в беседу с таким же количеством посетителей, как и я. К полудню нам обоим нужно было подкрепиться. В час дня мы пообедали и отдохнули в кофейне Хэтчетта через дорогу.

– Не хочу преувеличивать, но думаю, что у нас все получилось, Джеймс! – сказал Художник за доброй порцией баранины с хлебом. – Количество сегодняшних посетителей доказывает, что выставка вызывает высокий интерес, и теперь, с одобрения знати, сбегутся и остальные. Публика приходит из любопытства, и подозреваю, что тут главная достопримечательность – это ты, но надеюсь, они задержатся, чтобы рассмотреть картины, и унесут с собой больше впечатлений, чем ожидали, – день, когда мы с тобой встретились, был удачен для нас обоих!

Волнение Художника было заразительно. И мне льстило быть большой достопримечательностью на Пикадилли, хотя я уже начал думать, что публику привлекал не я как таковой, а имевшееся у нее представление о ком-то вроде меня.

– Я рад за вас, – сказал я Художнику. – Но любопытство по отношению ко мне меня озадачивает. В конце концов, я всего лишь человек.

– Но какой человек! В наши дни чем ты экзотичнее, тем лучше. Как мне кажется, Джеймс, твоя особая прелесть заключается в неожиданности. У них уже есть представление о том, каким должен быть туземец. Они ищут встречи с дикарями, о которых наслышаны. Но ты образованный дикарь, цивилизованный. Мне доводилось видеть мужчин и женщин в клетках или поставленных перед изображениями первобытных пейзажей. Большинство посетителей тоже их видели. Но привести сюда настоящего туземного мальчика и показать, как мала разница между ними и нами? Это совсем другое дело!

В два часа мы вернулись в Павильон в хорошем настроении, достаточно подкрепившись на остаток дня. Теперь Художник был полностью в своей стихии. Мне нравилось видеть его счастливым и гордым, но в то же время я чувствовал, что отдаляюсь от него. Кто-то мог бы подумать, что этот уникальный опыт должен был нас сблизить. И однако же, он произвел обратный эффект. С течением дня я чувствовал себя все меньше и меньше связанным с окружающими, словно я был заводной куклой на вращающейся сцене, не настоящей, но достаточно занятной, чтобы ее стоило рассмотреть поближе. Посетители все подходили, неизменно выражая свой восторг и изумление по поводу выставки. А я продолжал усердно играть свою роль, как и обещал. По реакции публики я чувствовал, что неплохо справляюсь с работой в качестве посла своей родины.