Чтение онлайн

Но у мисс Ангус была одна слабость, которой она могла предаваться в моем присутствии.

– Мне так нравятся разные выставки, – сказала она мне. – И папа всегда водил нас на них, с самого детства. Мало что могло сравниться с волшебными фонарями, или вышитыми мировыми памятниками, или каретой Наполеона, но моя самая пылкая страсть – это великие картины и скульптуры. Вы только представьте, сколько времени потребовалось на каждую! И какое монументальное мастерство кроется за каждой из них! Каждый год появляются новые чудеса – автоматы [51] , паровые механизмы всяческих видов, восковые фигуры, обладающие способностью говорить, но не думаю, что что-нибудь из этого в полной мере превосходит классические работы… – Тут мисс Ангус заметно вздрогнула. – Знаете, мистер Понеке, иногда я раздумываю о том, как так вышло, что присутствовать там считается уместным для всех нас, равно и для дам, и для господ, и для других представителей общества. Возможно, это само по себе что-то волшебное.

И в самом деле – я выказал собственное изумление по этому поводу.

– Это познавательно. Так нам говорят, и поэтому мы должны туда ходить, это всячески поощряется. Но знаете, мистер Понеке… – Мисс Ангус искоса посмотрела на меня, сузив глаза, словно изучая мое лицо. – Не знаю, как можно измерить научность каждого представления против его… против силы его занимательности. Потому что я нахожу подобные вещи безмерно занимательными.

Я рассмеялся. Чем больше времени я проводил с мисс Ангус, тем лучше у меня получалось распознавать ее остроты. Я многому научился благодаря простому молчаливому созерцанию в ее компании. Это безмерно помогало перенять у нее правила поведения в обществе и на представлениях, в которых мне вскоре предстояло участвовать. В библиотеке, которая в основном относилась к владениям мистера Ангуса, но которую меня пригласили изучить, была целая коллекция ее райков – она сказала, что делала их для отца. Большинство опирались на мотивы виденного ею представления или выставки; в одном был зоопарк, а еще два показывали простые сцены окрестностей, в том числе наш дом и площадь. Однако эти бумажные чудеса вовсе не были примитивны. Сцена в каждом состояла из множества слоев, выстроенных так, чтобы создать иллюзию глубины. Первым слоем могло быть обрамление из кустарника или занавесок, с маленьким отверстием, в которое нужно было заглянуть, чтобы увидеть всю сцену целиком. На следующем слое изображались фигуры переднего плана и далее на каждом новом слое следовали другие фигуры, здания, деревья или другие примечательные детали. Если смотреть в раек под правильным углом, все представало в правильной перспективе, благодаря многослойности рождалось более правдоподобное впечатление, чем то, которое мог бы произвести простой однослойный рисунок. Мне нравилось заглядывать в каждый, словно втайне от всех я открывал для себя чужую историю.

Художник разбудил меня рано, чтобы собраться. Количество недель, проведенных мною в Лондоне, можно было пересчитать по пальцам одной руки, но мы уже все отрепетировали и выбрали мне гардероб. Это был тонкотканый плащ kaitaka, добытый Художником на восточном побережье моей страны, древко taiaha [52] , подаренное ему на севере, и несколько перьев, которые я хранил с тех пор, как покинул Новую Зеландию, вместе с кулоном из pounamu Аны Нгамате, который я носил, не снимая, обычно под своей английской одеждой. Новая Зеландия и жизнь, которую я когда-то вел, уже казались такими далекими, что потеряли в моем сознании подобие реальности, и вот мы готовились показать всему Лондону, что собой представляла моя родина. После легкого завтрака, за которым я лишь погрыз кусок сухаря, а Художник выпил пустой чай, мы сели в кэб, чтобы доехать до Павильона. Я нес плащ в руках, чтобы не привлекать к себе внимание прохожих, но все остальные наши вещи, в том числе taiaha, нес новый ассистент Художника, нанятый на время выставки, и в любом случае привлекал к нам внимание. Мы мало разговаривали, ибо каждый из нас нервничал или был занят собственными мыслями, пока не подъехали к Пикадилли и кэбмен не остановился, чтобы нас выпустить.

У меня на родине люди, скорее всего, имеют два представления о небе над головой. Оно либо скрыто лесом, и тогда его присутствие выдает лишь призрачный свет, либо, если мы находимся на вершине холма или идем по кочковатой равнине, оно становится более бескрайним и всеобъемлющим, чем любая деталь земного рельефа. Я видел небеса огромнее, чем океан, и был благодарен, что мои ноги стояли на твердой земле. Иногда эти небеса бывают настолько синими, что мне становится любопытно, не смотрю ли я прямо сейчас на Те Коре, великую пустоту, родину всего сущего. Здесь, в стране благородства и современности, столь же огромного неба я еще не видал. Здания тянутся и тянутся ввысь, пока все отмеренное нам небо не превратится в узкую полоску над дорогой, от одной обочины до другой. Но вот что я скажу: в тот день, пока мы ехали через город, я глядел по сторонам на великолепие прекрасных зданий, кричащие вывески, на восхитительный рокот Лондона, который балагурил, шел и катился мимо – стук лошадиных копыт, старьевщицы, «Апельсины, два за пенни», лудильщики, уличные торговцы овощами и рыбой со своими тачками и ослиными упряжками, «Крабы на вес, недорого», голоса, раздающиеся со всего мира, в тюрбанах, бледнолицые и темнокожие, «Мидии, пенни за кварту». Сквозь разрозненные толпы проплывали на головах исходящие паром узлы материи и тяжелые черные горшки. Запах рыбы и хлебной закваски пробирался мне в ноздри даже сквозь конский навоз и дорожную грязь. «Большие и живехонькие-е». Исходящий от всего густой смрад и приподнятое настроение. «Свежие шпро-оты». В тот день у меня было такое же чувство, какое возникало под родным небом: как будто все это вот-вот поглотит меня и поднимет высоко-высоко, за пределы моей жизни.

Я глубоко вздохнул и позволил себе на мгновение закрыть глаза, прежде чем услышал, как мои спутники двинулись дальше. Тогда я поспешил вперед. Вскоре мы прошли через гущу разносчиков и вышли на более презентабельную площадь Пикадилли. Здесь тон задавали красивые здания, а также элегантно одетые дамы и господа. Я пытался сдерживаться, напоминать себе, что будут и другие дни, но всего этого вместе взятого было слишком много, чтобы я мог скрыть свой восторг.

– Ну же, Понеке, – воскликнул Художник, увидев, как я отвлекся. – Осторожнее! Ты же не хочешь, чтобы тебя переехал экипаж. Только не сегодня!

Должно быть, улыбка на моем лице была глупее некуда.

– Но это же… Пикадилли!

– Ах вот что, Понеке. Ну да. Ну да. Действительно, Пикадилли. Но сегодня у нас есть работа, юный сэр, так что давай постараемся держаться вместе.

Я согласно забормотал, глядя вверх. Затем помотал головой из стороны в сторону, расправил плечи и двинулся дальше.

Павильон находился всего в нескольких шагах и очень отличался от соседних зданий. Я знал, что внешне его конструкция имитировала памятники Древнеегипетской империи, и теперь меня восхитила красота живших там людей, потому что по обе стороны от окна первого этажа, возвышаясь над всем остальным, находились две статуи прекрасной формы, мужская и женская, выполненные в египетском стиле. Художник кивнул в их сторону и заявил, что это богиня и бог, Исида и Осирис. Фигуры были высокими и мускулистыми, стройной и гармоничной формы. О мироустройстве египтян рассказывали и другие декоративные детали у входа: крылатые звери, называемые сфинксами, солнце и звезды, иероглифы, значения которых я не мог разгадать. Колонны из папирусных свитков поддерживали карниз, сообщавший чудесную симметрию всему ансамблю, и надпись «Лондонский музей», которая увлекла нас к дверям. Я вошел в них с чувством беспомощного любопытства.

Когда я смотрел на Исиду и Осириса с их павильоном чудес, мне вспомнилась резьба, украшавшая великолепные дома собраний у меня на родине, фигуры предков на столбах, внутреннее равновесие и симметрия с ритмично повторяющимся резным орнаментом и геометрическими плетеными узорами. Я признал сходство. Было приятно войти в охраняемый ими дверной проем. Входя, я склонил голову.

Художник снял шляпу и двинулся прямо к лестнице, ассистент последовал за ним по пятам. Я на мгновение заколебался. Мне хотелось по уже сложившейся привычке изучить все здание, уделить время даже декоративным деталям. Ты будешь смеяться надо мной, как смеялись надо мной мои современники, но я подивился тщательности и таланту, которые явно потребовались для создания хотя бы одной из тех дверных рам. Как же богата была эта страна, если она могла позволить себе затратить такие усилия на такую обычную вещь. И у меня снова появилась причина подумать о наших родовых домах, с уверенностью, что на родине нашлись бы резчики, которые смогли бы бросить вызов английским мастерам.

Но времени не было. Художник двигался быстро, и мне не хотелось отстать. Мы уже достигли вершины лестницы, а он по-прежнему рвался вперед. Но на этот раз я остановился, и меня не волновало, что я мгновенно потерял из виду полы ассистентова сюртука. Передо мной была самая чудесная пещера, которую я только мог представить, – да, воспроизведенная в красках и штукатурке, но для моих глаз совсем как настоящая. Нагромождение из скал с острыми краями величественно стремилось ввысь, как колонны у входа, в правдоподобность этой конструкции было почти невозможно поверить, хотя я понимал, что такое можно только скопировать у Природы. Я шагнул сквозь нее и оказался в лесу, где мои чувства захлебнулись в оттенках зелени и ярких цветов. Я снова был ребенком, маленьким мальчиком, для которого спать под деревьями было таким же естественным, как теперь спать на мягком матрасе. Этот мальчик, задрав голову, с изумлением глядел на свет, пробивавшийся сквозь узорчатую листву. Я никогда не видел столь буйной растительности, так что мое изумление было искренним. Я все смотрел и смотрел. Поэтому я был потрясен, подойдя к разрисованной стене и осознав, что единственной пищей для моих грез был этот тонкий фасад. Отступив назад, чтобы расширить угол зрения, я смог увидеть, что картина давала ощущение простора, как если бы художник нашел способ включить в свою перспективу весь мир. И все же теперь, когда иллюзия стала очевидна, я был уже не изумленным ребенком, а созерцательным юношей, который видел, что этот роскошный лес создан не из живых деревьев, а из древесины, гипса и ткани.

В здании еще не было других посетителей, и я полностью потерял из виду своих спутников. Мой взгляд зацепился еще за что-то, и я двинулся к центру комнаты. Там, огороженная невысоким сооружением, словно в загоне, находилась большая группа существ, собранных вместе, неподвижных и бездыханных. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что они пробудили во мне странное чувство, потому что выглядели как живые и в то же время явно живыми не были, и эта застывшая жизнь притягивала меня и в то же время вызывала отвращение. Что же сделали с этими существами, чтобы заставить их так застыть?

Я понимал, что все эти животные точно где-то водятся, потому что узнал среди них тех, которых видел в зоопарке. Здесь были гигантские кошки и медведи, и многочисленные виды птиц. Некоторые из них стояли среди животных, некоторые сидели на деревьях, а другие склоняли безжизненные головы в стеклянных шкафах. Я поднял взгляд на тканевые деревья и с удивлением узнал птиц своей родины: tui, kaku, karearea и ruru. Ни одна из них не пела свою песню. Поначалу я был ослеплен тем, что было выставлено на обозрение, но потом был вынужден обратить внимание на некоторое беспокойство, вызванное у меня природой экспонатов.

Существо, свернувшееся вокруг ветки, заворожило меня, и тут я услышал голос Художника.

– Это змея, Джеймс. Пойдем, мы думали, что ты заблудился. Потом будет много времени, чтобы все посмотреть. Нам нужно тебя подготовить! – Он взял меня за руку. – Когда выставка закончится, обещаю устроить тебе подробную экскурсию. А сейчас еще столько всего нужно сделать. Ты покоришь всех, кто тебя увидит, своей естественной грацией, но нам нужно подготовиться.

Художник всегда знал, как лучше всего побудить меня действовать в его интересах.