Чтение онлайн

Странное чувство охватило Колобова. Не то зависть, не то досада. Ишь, ишь какую работенку себе выискал Колпаков. Всегда в солидных числился, в самостоятельных. И не подгадил. Ишь…

Молодая пара — у обоих волосы до плеч висят, но у нее более золотистые, нежные, — появившись на пороге ресторанного зала, смущенно оглядывалась по сторонам, не решаясь пройти в глубину, чуть ли не тягу собираясь дать. Это уж так. Колобову, например, тоже как-то не по себе обычно, когда вот так же в ресторан входит. Позже, когда поддашь чуть, даже смешно: чего стеснялся? Это в нас бедность наша прошлая проявляется, наверно.

И Колпаков молодых заметил. Другие официанты и бровью не повели. Несутся мимо столов так, что пар от тарелок на подносах назад летит, будто из трубы паровозной. А Колпаков заметил. Притормозил.

— Сюда, молодые люди! Сюда, под пальму! Устраивает вас под пальмой? Что? Табличка «Занято!» на столе? Правильно, занято! Для вас занял!

Осчастливил — и к фонтану. Там, судя по тому, что не по-русски говорят, иностранцы закусывают. Залопотали что-то, заулыбались. А зубы у всех белые-белые, ровнехонькие. Хоть и не в малых уже годах все. Из фарфора, должно быть, зубы. Не может быть, чтобы свои зубы, настоящие, такими одинаковыми были, как у сестер и братьев родных. Нет… Просто в одной аптеке, видать, брали. Колпаков сразу во всех претензиях разобрался. Супу пообещал принести нежирного, а мяса недожаренного, чтоб с кровью. И даже по-ихнему пару слов брякнул. Веру, мол, уел! Или что-то сходное. Будет, мол, вам что хочете! Уж кому-кому…

«Ну, Колпаков, ну, змей! Шусте-о-ор!.. — качал головой Колобов, покинув ресторан и вышагивая по улице. Даже свежий влажноватый дух только что закончившегося на скверике сенокоса не смог по-настоящему отвлечь его от размышлений о Колпакове. — А я его, значит, на поджарку приглашал! Поджаркой его, понимаешь, прельстить думал, на кран его поднять посулил. Да на что ему мой кран? Вон он как! Влюбленных под пальмами рассаживает. С иностранными персонами на непонятном языке выражается. Тузы, понимаешь, за бархатной портьерой шутке его рады. Эх, было бы время, спустился бы с галереи, уселся бы… Ну-ка, попрошу вас, Кузьма, как там тебя по батюшке? Не хуже бы обслужил, чем тех, кто за портьерой ворочался. Может, получше даже, чем белозубых, жаждущих крови зарубежных гостей. О влюбленных и говорить нечего. Местечко дали — они и рады. Хоть и не корми их…» Взглянув на часы и решив, что несколько минут в запасе у него еще есть, Колобов заскочил в магазин «Обувь». И не зря. Примерил ярко-красные импортные полуботинки — хороши. Оплатил в кассе стоимость, а старые бросил в урну. «Так-то, — подумал он, довольно поглядывая на обновку, — а то хожу, понимаешь, в растоптанных каких-то. Колпаков-то вон в каких на работу прибыл, с пряжками. Как два портфеля на ногах! Да запасные к тому же в шкафчике хранит, остроносые, беговые. Кузьма, надо признать, всегда прилично одевался. От итээровцев перенял, с которыми в одной комнате жил. Рубашки сдавал в срочную стирку, несминаемую складку на брюках заказал. Он и на суде очень солидно выглядел. Когда свидетельское показание давал, все судьи одобрительно ему кивали. «Я так считаю, — внятно произнес в тот день Колпаков, — культура в общежитии у нас низкая. Красный уголок — в подвале. Танцуешь и опасаешься, как бы потолок головой не задеть. И вот результаты, — показал он на Колобова, — живой пример…» Если бы не Колпаков… Кто знает, сколько влепили бы тогда Колобову горячих за размахивание кухонным ножом. И Зоя в зале суда была. Колобов ее видел. Лицо белое… Самое белое во всем зале. Видно, не поевши пришла. Хорошо, что она в свидетели не записалась. Еще подумали бы что-нибудь. А они и знакомы-то толком не были. В тот вечер и познакомились. Сама подошла. «Молодой человек, извините… Вы Саша? Да? У меня к вам большая просьба. Это правда, что у вас… Что вы…»

Колобов вошел на территорию стройплощадки. Огляделся. Новехонькие, панелька к панельке, стены, но на балконах кое-где уже завивалась зелень, малокалиберное бельишко сушилось. Хорошо! А второй корпус только-только поднимался. Еще просматривался котлован с массивными бетонными тумбами фундамента. «Панельки нужны, панельки! А везут их в час по чайной ложечке. Тянутся, тянутся…» Перешагивая через связки арматуры, доски, бумажные мешки с цементом, Колобов пробрался к крану, задрав голову, с минуту вглядывался туда, где неподвижно темнела его кабина, словно в лицо чье-то вглядывался, похлопал по теплому металлу портала, вздохнул. Еще раз вздохнул и врубил питание. Загудело, запульсировало что-то по всему крану. С улыбкой прислушиваясь к тому, как задвигалась по очнувшимся от сна конструкциям энергия, Колобов полез к себе. В новых полуботинках с плохо гнущейся толстой подошвой он потратил на это больше времени, чем обычно. Дверца кабины была заперта. «Вот чудак! — ища в карманах ключ, подумал Колобов о сменщике. — От кого запирается? Кому сюда лезть вздумается? И хоть бы через раз меня дожидался! Ну да шут с ним», — мысленно простил Колобов сменщика, вспомнив, что тот с дочкой зашивается, из детсадика ее должен забирать, а то с воспитательницей скандал. В ворота стройки медленно, чтобы не задеть забор, втягивался «КрАЗ» с новыми панелями. Колобов оживился, потер руки.

Весь конец дня, до самого вечера, Колпаков, пробегая из кухни в зал, останавливался с подносом у окна. И всегда одно и то же видел. Кран… Но теперь кран работал, вовсю крутился. И всегда новая панель висела на невидимом тросе, плыла, весело, пронзительно — прямо в глаз Колпакову — посверкивая уже застекленным окном. Может, это не новая, а одна и та же? Может, весь свой рабочий день всего с одной панелью Колобов колготится? Никак на место ее не присобачит? Может, крановщик-то из него, как из носа молоток?

Со всех концов зала, от пальмы с круто поднимающимися из кадушки, распадающимися во все стороны листьями; от фонтана, длинными струями своими напоминающего эту пальму; из-за шевелящейся бархатной портьеры отдельного кабинета на Колпакова были устремлены нетерпеливые взгляды.

— Официант!

— Герр обер!

— Кузьма! Дарагой!!..

Он виновато спохватывался:

— Айн момент! Минуточку, сладкие мои! Тоня!! Полканова!! Хватит ля-ля разводить! Нет, этот стол твой, сама побегай!

К ночи, когда ресторан опустел — на крохотной эстраде остался только один из музыкантов, ударник, упаковывавший свои барабаны, а в зале пара седеющих завсегдатаев при одной золотоволосой даме, у них и стол-то давно уже пуст был, скатерть даже снята, — Колпаков снова подошел к окну и стал искать в желтовато-черном небе очертания крана. Знал, что на стреле должны гореть электрические лампочки. Показалось — нашел. Вот она — стрела! Раз, два, три… Шесть… Шесть или семь лампочек насчитал. Но уж больно неподвижна была стрела, так замерла, что вроде и не шевельнется никогда больше. Нет, нет, что-то не в Сашкином это духе. Пригляделся — звезды! Большая Медведица!

— Кузьма, — обратился к нему один из засидевшихся завсегдатаев, — ну что там новенького на дворе?

Колпаков не отвечал, задумался. Завсегдатаи с уважением смотрели на его широкую борцовскую спину. Единственная их дама не без усилия подавила зевок. Она ждала от этого вечера больше. Колпаков медленно оглянулся. Усмехнулся понимающе и, тут же согнав эту полуулыбку, невнятно что-то пробормотал. «Неохота вам по домам, знаю», — было написано на его лице.

— Ладно, — проговорил он громче, — сидите. Устроим сейчас… Бал официантов устроим! Тоня! Полканова! — окликнул он уже переодевшуюся, странно по этой причине преобразившуюся, неузнаваемую коллегу. — Куда? А ну, задержись! Бал официантов будет! Рафик! — повернулся он к ударнику. — Задержись, попрошу!

Тот с полной готовностью и молниеносно распаковал свою установку, расстегнул молнию на куртке и снял ее, оставшись в майке с портретом Джорджа Вашингтона на груди. Руки у него были очень волосатые, сильные. Трудовые руки. Деловито прошелся палочками по сияющим бронзой и никелем барабанам, по большому и малому; по том-басу и по хай-хету, щеточкой проволочной стеганул; бронзовой, с педальным приводом тарелкой шваркнул… Не разучился ли за последние несколько минут своему искусству? Нет, как будто не разучился. Удовлетворенный, поглядел с деловитой вопросительностью на возвращающегося из кухни Колпакова. В одной руке у того были ловко зажатые между пальцами горлышки нескольких бутылок, на ладони другой лежало блюдо с подсохшим блинком икры, красной и черной, смешанной. Горка колбасы также возвышалась на блюде — темно-коричневые с белыми точечками чешуйки. Яблоки, огурцы… В бутылках было шампанское, коньяк, водка, цинандали… Где — полбутылки, где четверть. Улыбающаяся Тоня Полканова притянула стул, уселась. Все выпили. В том числе и ударник Рафик. Этот пил стоя.

— Ну, так что тебе, Кузя, продемонстрировать? — утер он губы волосатой, могучей не по росту рукой. Похоже было, что предстоящая работенка на барабанах интересовала его куда больше, чем выпивка.

Колпаков посмотрел на золотоволосую. Бокал шампанского заметно ее приободрил. Она уже не зевала.

— Плясать умеешь?

— Умеет! — почти одновременно ответили за свою даму ее седеющие кавалеры.

— Это что? — уточнила она, поправляя самоварное золото тугих кудрей. — Потанцевать, что ли? — Холодный взгляд Колпакова привел ее в смущение. — Ах, плясать? Н-не знаю…

Колпаков медленно поднялся. И в тот же миг Рафик выдал на тамтаме выходную дробь. Ррраз! — отбил паузу бронзовой, с педальным приводом тарелкой и… И пошел, пошел выделывать, выкаблучивать, давать стружку. И под фантастический перестук этот, под ритмическое хлопанье ладош всей компании тяжело, но плавно и все быстрей-быстрей несся по танцевальному паркетному пятачку посреди зала Колпаков. Бил себя ладонями по груди, по ляжкам, смешно выворачивая ноги, щелкал по протертым до дырочек кожаным подметкам. Вприсядку пустился… «Калинка-малинка моя! Дай мне волю, жинка моя!»