Чтение онлайн

— А можно посидеть мне с вами, детки? Люблю я вас…

— Проваливай, папаша! Администратор! Выведите деда! Он алкоголик! Мочится под стол! — Они подняли старика со стула и, хохоча, придали направленье…

Неужто это те же пареньки, что вдохновенно так, так ладно строят? Нет, нет, не те… Не может быть! Другие! Насупившись, старик ушел, покинул…

— Эй, молодежь! Того… Нехорошо…

Они смутились, опустили кружки и дерзко:

— Здесь места не покупные. Мы нынче, может, с премией пришли, почти что всей бригадой, чтоб культурно, — они расхохотались, — этот случай отметить, коллективно посидеть и за здоровье пятого пригубить!

— За пятого?

— Ну да! Болеет пятый… Так мы за пятерых, — и рассмеялись, — не только пиво пьем…

— А что еще?

— Работаем! И заработок делим не на четыре, а на пять частей!

— Гм… Молодцы!

— Согласно обязательств! — перемигнулись парни улыбаясь. — Мы всей бригадой учимся заочно! — один добавил вслед нам со смешком.

У двери ждал нас дед. Вздохнул смущенно, кивнул на павильон:

— Не обижайтесь… Мы с Сашкою, бывало, помню, тоже… Не обижайтесь, грянет гром — проснутся…

…Какой нелегкий уговор у нас — представить этот мир чужим, неясным, глаза лишь вопросительно лупить. А сердце несогласно — осерчало, то рассмеется над глупцом сквозь ребра, то гневно обругает наглеца, то, слышно, там, в груди, по-детски плачет… Ладони мы прикладываем, но — раз уговор, так уговор, потерпим. Непониманье наше обернется, быть может, пониманьем, но иным, глубоким и желанным, как дыханье. Не понимаем, но хотим понять и мучиться, до смысла добираясь. Нет, наше удивленье — не игра. Земля для свежих взглядов откровенней. Земля уже приобрела лицо. И нос ее, и рот, и лоб высокий ни с чьими мы не спутаем уже. Нет, мы уже не сможем, как чужого, отца в зеленой старомодной шляпе с холодным любопытством оглядеть. Как мальчик тот, нашедший Воробьева, мы Землю отыскали, разгадали. Неужто люди нам казались прежде такими одинаковыми? Нет! Одни заснули и храпят… Другие… Они вот-вот очнутся ото сна. А третьи зорко бодрствуют и счастья, земного счастья не дадут украсть, земных каналов не дадут разрушить. Не высохнут каналы, не исчезнут, как те, на желтом пепелище Марса, а будут звезды отражать в себе.

Нет, наше удивленье — не забава. Ну как не удивляться дню и ночи, сменяющим друг друга пунктуально? Ну как не удивляться сокровенным мечтам людским — мечтам их вопреки? Ну как не удивляться, посудите? Вот бабка, задыхаясь, пронесла тугую кислородную подушку… Ну как же не дивиться этой вере? Кусая губы, будем удивляться. Займи у нас здоровья, чья-то мать! Вот девочка свою сестренку нянчит, а та к сердечку прижимает куклу… Ну как не удивиться мудрой тяге, извечной, женской, в этих стебельках? Да есть ли удивительнее что-то ума, который хитростью зовется? Вот холостяк, стараясь не обжечься, горячий чайник галстуком берет. А вот в кафе сметливые клиенты берут по две полпорции борща. Ведь это же побольше, посытнее пусть целой, но одной…

— Мне все понятно! — твердит наш нержавеющий попутчик. — Тому, кому несут подушку эту, вся атмосфера мира ни к чему! А холостяк наверняка не холост, он разведен и платит алименты! А девочки — они…

— Уймись, а то!..

И крепко же он спит. Как мертвый, спит он.

— Чудные, — кто-то вслед нам произносит, — их даже этот дурень удивляет, чудные, право… Может быть, оттуда? — один другому по секрету шепчет и пальцем в небо тычет.

— Что ты, что ты?! Да это же свои, ты погляди! Вон у того — костюм чехословацкий, у этого рубашка из Вьетнама, а у того на итальянских туфлях отечественных прочных два шнурка!..

…Отлично! Раскусили нас, узнали. Салфеткой не обмахивают стульев, пуховиков не стелют в номерах. Нет, на Земле не проживешь туристом. И это нам подходит, мы не против. Напротив, мы, как говорится, «за». Со всеми вместе время мы торопим, хоть это нашу старость приближает, пьем терпкое вино, что вяжет губы и языки развязывает нам. Глупцы мы, мудрецы мы, просто — люди. Мы видим мир, каков он есть, порой же — таким, каким хотели б увидать. Мы люди, паспорта у нас в карманах, а в паспортах, по пунктам: кто мы, что мы, где и когда, зачем на свет родились? Поэтому, летя к далеким звездам, нет-нет да и на Землю завернем.

Встретились они в метро. На эскалаторе. И не так, чтобы один вверх, а другой вниз. Не так, чтобы, скользнув друг по другу равнодушными взглядами, узнать внезапно друг друга и, вскрикнув от удивления, разъехаться — один вниз, другой вверх — на долгие годы, а то и навсегда. Город большой, бывает. В данном случае все вышло по-другому. Посматривая сверху на довольно-таки очевидную плешь впереди и ниже стоящего, Колобов о чем-то таком думал, размышлял. Большие веснушки золотились на круглой лысине впереди и ниже стоящего. Даже скучно было смотреть. И Колобов отвернулся. «В метро всегда вечер, — думал он, — потому что электричество. А на дворе еще день. Приеду, к себе поднимусь — а неба вокруг… Прорва! Вроде и нет его, так его много…»

Перед самым концом лестницы, перед тем как ступить с нее, владелец веснушчатой лысины оглянулся. Готовясь к прыжку с движущихся ступеней на твердую бетонную почву, многие оглядываются, нет ли помех сзади, не наседает ли кто. Оглянулся и этот. Тут-то Колобов его и узнал.

— Кузьма! Колпаков! Ты? — счел он все же необходимым уточнить. — Не узнаешь? Помнишь, как ты мне свою шапку отдал? Сашка я! Сашка Колобов! Помнишь, как меня в милицию волокли? Мороз был! А я без шапки! Ну?

Недовольно выдергивая из его цепкой пятерни плечо, Колпаков тем не менее напряг брови, сузил темные, неприветливые глаза, пытался узнать.

— Да, да… Конечно… — «Какой такой Сашка? — тщетно пытался он высвободить плечо. — Колобов? Что за Колобов?..»

Подошел поезд. Небольшая, но энергичная толпа впихнула их в вагон, разъединила метра на четыре, однако это не помешало Колобову продолжить воспоминания.

— И на суде ты хорошо выступил, помнишь? Если бы не ты… Слушай, а девчонку ту, Зойку, не встречал? Нет?

Удивительная вещь, что-то такое Колпакову и в самом деле стало припоминаться. Общежитие припомнилось… Окурки из окон постоянно там летели. А то и бутылки. Шум, гам, музыка из подвала. На этажах драки. Какой-то паренек с изобретением своим носился… С проектом… Волшебный магнитофон выдумал, обучающий различным специальностям во время сна. Да, да, а потом этот паренек бузу какую-то затеял, обиделся, что смеются. И он, Колпаков, вместе с другими, унимал этого изобретателя. Колпаков в активе тогда числился, администрации помогал, если что. Да, да, вели его, парнишку этого, зимним вечером в отделение. А как же? Ножом вздумал грозиться. Вели, а он не шел, волочил ноги по снегу, визжал что-то, плакал. «Без шапки не пойду! По какому праву? Я замерзать из-за вас не обязан!» Чтобы отделаться, скорей со всем этим покончить, вернуться к себе и лечь спать, Колпаков со злостью нахлобучил ему на голову свою ушанку. И тот вдруг затих, удовлетворился, только всхлипывал сдавленно. Да, да… А сзади, когда они его вели, плелась за ними по сугробам та самая Зойка. Колпаков хмуро всматривался в подмигивающего ему, весело ухмыляющегося мужчину с серыми от густой уже седины вихрами и никак не мог вспомнить лицо того паренька, которого, заломив ему за спину худые руки, он и еще кто-то, вчетвером, кажется, если не впятером, вели февральским вечером по сугробам, вели, вели… Долго вели. И трудненько было сейчас представить, что сдавленно всхлипывающий паренек тот и этот мужчина, веселый, с шершавой челюстью, с черными нитками морщин на лбу, — одно и то же лицо.

Выяснили, кто до какой станции едет. Собственно, выяснял Колобов. Оказалось — до одной. Приехали. Вышли из метро.

— Ты что, где-то вкалываешь здесь, да? Или с работы уже? Домой?

Колпаков неопределенно кивнул.

— А вон мой кран! Вон тот, самый высокий! Стоит что-то, — нахмурился Колобов. — Неужто уже слинял сменщик? — Поглядел на Колпакова: — Найдешь?

Колпаков кивнул.

— Мне вообще-то к пяти, — засмеялся Колобов, — хочешь, провожу?

— Не стоит!..

Колобов снова рассмеялся:

— Сменщик у меня, понимаешь, тот еще! Когда ни заявишься — уж и след простыл. Ни про нагрузки с ним не покалякаешь, ни сигаретины у него не стрельнешь! Дочка у него в детсадике, вот он и… А я — дай, думаю, раньше заявлюсь, чтобы застукать. И хорошо сделал, на тебя наскочил! Вообще-то я с пяти. Ты с пяти завтра забегай, ладно? Ко мне поднимемся. Чайку заварим. А то и поджарку заделаем! У меня там, наверху, — хорошо! Сам-то ты что строишь? Где?

— Да тут… Недалеко тут.

— Темнишь? Ну ладно! Шут с тобой! Ты, главное, не забудь — явись завтра! Поджарку заделаем! Только… — он приложил к губам темный, чугунного цвета палец, — про то, что у меня плитка там, — никому ни звука! Об этом теперь трое знают — я, сменщик и ты. Понял? А то ведь… Нельзя!