Воры над законом, или Дело Политковского
Шрифт:
Впрочем, вполне могла в прихотливом могу императора Николая Павловича засесть и такая шальная мысль:
«А не получить ли мне с него миллион, который он должен был вернуть подлецу Политковскому? Тот так и не сумел стребовать, а я вот сумею. Хитростью выманю. И попугаю одновременно голубым жандармским мундиром. И выложит он сам заветный миллиончик и ещё кланяться с благодарностию будет, от страха околевая»
Возможен был подобный вариант? Вполне.
Поразительно, но все предложенные варианты возможны. Но я лично особливо стою сейчас как раз за последний, и вот по какой причине.
Очень уж император Николай Павлович возжелал вытащить у покойного Политковского украденный им миллион.
Государь наш был натуры злопамятной и мстительной, хотя сам себя считал страстным правдолюбцем.
В общем, император Политковскому мечтал как-нибудь да отомстить, хотя тот успел как-то невовремя помереть. Он полагал, что даже покойник не может уйти от царского наказания, ибо, даже будучи мертвецом, остаётся подданным своего императора.
Таких уж принципов был Николай Павлович, и сие есть чистейшая правда. Он даже и представить не хотел, что от наложенного им монаршего наказания кто-то может увернуться.
Тут как раз миллионщик Иван Яковлев государю и подвернулся. Вот к нему и был подослан с миссией Алексей Орлов, шеф корпуса жандармов.
Впрочем, я на своей версии отнюдь не настаиваю, ибо остальные версии тоже совсем не плохи, и по своему, пожалуй, очень даже весьма убедительны.
Но только, любезные мои читатели и читательницы, вы уж позвольте мне остаться сейчас при моих собственных предпочтениях.
Признать мне возможность того, что очень уж хотелось государю даже и на том свете беглецу Политковскому досадить.
Очень уж не любил император, когда находились хитрецы и стервецы, умеющие избегать положенного им наказания. Собственно, он даже не хотел признавать само существование такой возможности.
А Николай Павлович был не просто мстителен, а мстителен до самой настоящей душевной болезни. Вот и додумался до такого, одержимо гоняясь за справедливостью.
Да ещё и сильно скуповат был сей государь, признаюсь как на духу. И возможность получить дармовой миллион очень даже воодушевляла Его Величество.
Вот, пожалуй, и все мои соображеньица на тот счёт, как возникла идея с яковлевским пожертвованием во славу отечества.
3
Итак. Ивана Яковлева фактически ограбили, вынудили отдать один миллион рублей серебром, и данное вымогательство (а было это самое настоящее вымогательство, и ничто иное) осуществилось то ли по почину шефа корпуса жандармов графа Алексея Орлова, то ли по почину самого батюшки-царя.
И в результате бюджет комитета о раненых военного министерства был спасён, и серьёзный ущерб, нанесённый этому бюджету тайным советником Политковским, к великой радости государя, наконец-то был ликвидирован.
Император Николай Павлович решил, что теперь-то он уже может вздохнуть с истинным облегчением.
И за военных инвалидов теперь можно не волноваться, и о позорном деле Политковского и его воровского «квартета» можно забыть. Так полагал государь.
Настроение Его Величества весьма сильно поднялось. Ненадолго, увы, ибо с некоторых пор неприятности густо облепляли его со всех сторон, но всё ж таки настроение явно поднялось.
Ближайшее же окружение государя было совершенно счастливо: теперь число затрещин и яростных нагоняев должно было серьёзно снизиться.
А в обществе «жертвование» Яковлевым миллиона на нужды раненых и инвалидов было встречено с великим энтузиазмом и даже восторгом, а также и преклонением пред благородным подвигом богача, известного прежде лишь карточными приключениями своими.
То, что в данном случае имело место прямое вымогательство, кажется, мало кто сознавал тогда.
Да, вот, кстати, и объяснение, чем был занят Николай Павлович между судом по делу Политковского в феврале 1853-го года и конфирмацией приговора в апреле.
В марте месяце, как видно, решалась судьба яковлевского миллиона, напрямую связанного с делом Политковского: цитированная выше запись в дневнике жандармского генерала Леонтия Дубельта датируется 17-м марта, а там ведь уже приведён текст письма, продиктованного графом Орловым Ивану Яковлеву.
Тридцать восьмая глава. От публикатора. И опять об карточном долге Саввы Яковлева
(некоторые подробности)
Считаю совершенно необходимым сделать несколько дополнений и пояснений к двум предыдущим главам из бесценных записок титулярного советника Александра Жульковского.
Интересно, что когда в 1847-м году Савва Яковлев свёл счёты со своей земной жизнию, и когда к его брату Ивану явился вдруг Политковский, приятель покойного, а точнее, сподвижник по картам и всякого рода малоприличным забавам, то Иван Алексеевич принял его, сказывают, довольно сухо.
Когда же Политковский стал говорить о громадном карточном долге Саввы, Иван Яковлев сразу заявил, что ничего о подобном не знает и потребовал расписок, оставленных братом.
«Помилуйте, Иван Алексеевич, какие уж тут расписки?» — рассмеявшись, ответствовал Политковский — «Вы же знаете, мы с Саввой были весьма близкие приятели, имели общие интересы, доверяли друг другу, и у нас всё было на честном слове. Сроду не давали друг другу никаких расписок»
«Меня это не касается. О ваших отношениях с Саввою ничего не ведаю. Брат покойный, и ничего подтвердить не может. И я выплачиваю его долги исключительно в соответствии с предъявляемыми бумагами, без исключений. А то каждый может прийти и заявить, что брат ему остался должен. Извольте предъявить расписку, милостивый государь. В противном случае оставьте меня и не отнимайте моё время… Я занят-с чрезвычайно. Вы же знаете: вхожу в права наследства».
Политковский рявкнул в ответ что-то нечленораздельное и явно угрожающее и выбежал прочь, взбешённый до невозможности. Обычно Александр Гаврилович бывал благодушен, и улыбка просто не сходила с его круглого лица.
Между тем, коллежский асессор Тараканов показал следователям, что в своё время Политковский зачитывал им (в канцелярии комитета) вслух письмо Саввы Яковлева, в коем тот обещался заплатить весь долг, но попозже.
Почему Политковский не предъявил этого письма Ивану Яковлеву, не совсем ясно; возможно, потому не предъявил, что это не была расписка как таковая, и что в письме могли быть ещё какие-то подробности, коих он никак не желал разглашать.
Следователи готовы были поверить коллежскому асессору Тараканову (в целом показания он давал вполне правдивые), но Иван Яковлев утверждал, что об этом долге он прежде никогда ничего не слышал.