Чтение онлайн

Рёбра при каждом движении напоминали о себе так, будто кто-то воткнул раскалённую спицу между третьим и четвёртым, и проворачивал её с каждым вдохом. Я дышал через стиснутые зубы, короткими рваными глотками, потому что глубокий вдох означал бы секунду слабости, а секунда слабости против огневика ранга А означала бы красивые похороны. Если бы кто-то вообще потрудился меня хоронить.

Трибуны гудели, и гул этот был уже не рваный, а цельный, ритмичный, пять тысяч человек раскачивались, как единый организм, подстраиваясь под ритм боя. Кто-то начал отбивать такт ладонями по деревянным перилам, и стук этот нарастал, множился, пока не превратился в барабанную дробь, которая вибрировала в костях и подгоняла кровь, и, что самое паршивое, помогала, реально помогала, потому что усталое тело ловило ритм и двигалось на нём, как на волне.

Огневик ударил кулаком, обмотанным пламенем. Я принял удар на предплечье, намазанное мазью Надежды, и спасибо этой женщине, потому что без её дурацких зелий мне бы уже оторвало руку, а так — боль терпимая, глаза не помутнели, и мой ответный удар рукоятью в солнечное сплетение оказался куда более болезненным. Огневик согнулся, хватая ртом воздух, и я добавил коленом, чисто на инстинкте, но рёбра прострелили так, что темнота плеснула по краям зрения.

Пришлось отступить, чтобы не схватить ответный удар.

А тем временем Сизый делал свою работу, и делал её так, что им было впору гордиться.

Подавитель без прикрытия огневика оказался один на один с химерой, которая двигалась рывками из стороны в сторону. Даже без своего взрывного ускорения Сизый был быстрее любого человека на этой арене — серая тень мелькала справа, пропадала, появлялась слева, а ходок с клинками крутился на месте, пытаясь угнаться взглядом за тем, что взглядом никак не ловилось.

Мы работали синхронно, без слов, на чистых рефлексах, вбитых последним месяцем совместных тренировок. Я давил огневика, заставляя его пятиться, и каждый раз, когда Подавитель дёргался помочь напарнику, Сизый влетал сбоку и бил по ногам, по рёбрам, по всему, до чего дотягивалась бита. Ходок разворачивался к голубю — я делал шаг к огневику, вынуждая Подавителя выбирать, кого прикрывать. Когда он выбирал напарника, Сизый бил снова. Выбирал себя — огневик оставался открытым.

Тем временем бита свистнула и прилетела Подавителю в рёбра. Он пошатнулся, зона мигнула, и на долю секунды дар вернулся в полную силу, выдав чёткую картину: рёбра справа повреждены, левое колено подгибается, резерв на треть. Я бы улыбнулся, но лицо уже давно перестало подчиняться таким сложным командам.

— Вали его! — рявкнули с трибун, и адресовано это было всем сразу, мне, Сизому, может даже Потапычу на всякий случай, потому что толпа уже не разбирала, кто есть кто, она просто хотела крови, и мне было сложно её за это осуждать.

Огневик рванулся ко мне в последний раз. Пламя в ладонях сгустилось, потемнело — он решил пробить ближний бой одним мощным ударом, плюнув на последствия, потому что терять ему было уже нечего.

Ходок вложил в этот удар всё, что оставалось, и будь я чуть медленнее или чуть менее упрямым, он бы попал. Но я перехватил его руку, развернул, ударил коленом в живот. Когда он согнулся — добавил локтем по затылку. Грязно, коротко, без красоты. Он рухнул на одно колено, печать мигнула, огонь в ладонях потух, а мне пришлось схватиться за собственный бок, потому что рёбра после этого финта орали на меня громче, чем Сизый на трибуны.

Подавитель остался один. Ходок замахнулся клинком, но Сизый нырнул ему под руку, так низко, что когти чиркнули по песку, проскользнул за спину и ударил битой снизу вверх, вложив в удар всё тело, всю злость, которую копил с того момента, как увидел меня на коленях с мечом вместо костыля.

Бита прилетела в подбородок. Шипы впились в кожу, голова запрокинулась, глаза закатились. Подавитель рухнул на песок, клинки выпали из разжавшихся пальцев и глухо ткнулись в песок рядом с ним.

Сизый стоял над ним, тяжело дыша. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь, бита в руках мелко подрагивала. Он посмотрел на лежащего Подавителя, потом на меня, и я видел, как дёрнулся клюв, будто по привычке хотел выдать что-то громкое, дурацкое и совершенно неуместное.

Но не выдал.

— Это тебе за братана, — хрипло произнес он, отходя от своего противника.

Зона подавления схлопнулась в ту же секунду, и дар вернулся с такой силой, будто открыли кран, который пережимали весь бой. Информация хлынула потоком: огневик на одном колене, печать едва тлеет, резерв на донышке, ядро трещит по швам от перегрузки таблеткой. Он не мог драться, даже если бы захотел. Тело — да, тело ещё стояло, но магии в нём осталось меньше, чем воды в колодце посреди пустыни.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на своего коллегу, который лежал на песке и не двигался. Потом снова на меня, и я видел, как решение прошло по его лицу, медленно, тяжело, потому что этот мужик не из тех, кто складывает руки, пока может сжимать кулаки. Но он был профессионалом, а профессионал отличается от фанатика тем, что знает, когда бой окончен.

Огонь в его ладонях погас. Печать перестала мерцать. Он медленно поднялся, опустил руки и посмотрел мне в глаза.

— Достаточно, — устало произнёс он. — Вы победили.

Я хотел сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь такое, что потом пересказывали бы в тавернах, красивое и мудрое, от чего старики кивали бы головами, а молодые девки вздыхали. Но у меня были сломаны рёбра, левый глаз заплывал, и единственное, на что хватило красноречия, было:

— Хороший бой.

Огневик фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на усмешку.

— Бывали и получше, — он сплюнул кровью на песок, посмотрел на неё с каким-то отстранённым интересом, а потом снова на меня. — Но ты дерёшься не как аристократ. Откуда у тебя такая…кхм… уличная техника?

— Тяжёлое детство.

Он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, и в этом не было злости, только усталое признание одного бойца другим.

— Тяжёлое детство, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ладно. Живи, студент. Но если когда-нибудь захочешь нормальный спарринг, без трибун и без этого балагана, найди Грача в Нижнем квартале. Грач — это я.

Он развернулся и пошёл к напарнику, тяжело и устало, но держа спину прямо.

Арена молчала ровно одну секунду.

А потом взорвалась так, что показалось, будто деревянные трибуны наконец сдадутся и сложатся внутрь, похоронив под собой всех, кто на них сидел. Люди вскакивали с мест, орали, обнимались с незнакомцами, топали ногами так, что доски ходили ходуном. Кто-то опять забрался на перила и размахивал уже не рубахой, а чужой курткой, которую стащил у соседа, и сосед это видел, но ему было плевать. Где-то на левом секторе начали скандировать «Морн!», и скандирование расползалось по рядам, захватывая ряд за рядом, как пожар.