Чтение онлайн

— С этого дня Кондрат Туров тебе должен, Морн, — произнёс он негромко, но так, что слышали все, кто находился в каморке. — Если понадобится помощь, любая, в любое время, ты скажешь, и я приду. Сам приду и приведу верных мне людей.

Он не благодарил и не извинялся за утро. Вместо этого чётко, при свидетелях, признал долг за собой, не пытаясь увильнуть или размыть сказанное, и в Сечи подобное обязательство было крепче любой бумаги с печатью.

Я кивнул, принимая долг, а про себя прикинул реальную ценность этого предложения. Люди Кондрата, безусловно, представляли собой серьёзную силу, если забыть о том, что один из них сегодня залил полсклада лавой, после чего другой решил эту лаву потушить водой, от которого крыша улетела в соседний квартал, так что полезность его ватаги, скажем мягко, вызывала легкие сомнения.

А вот сам Кондрат — маг ранга А, атаман, которого в Сечи знала каждая собака, только что при свидетелях признавший долг перед семнадцатилетним аристократом из столицы — это был актив, за который любой стратег отдал бы правую руку.

— Я запомню твои слова… — медленно произнёс я.

Серафима сидела на лавке у стены и наблюдала за происходящим. Она выглядела так, будто порыв ветра мог бы её опрокинуть, но в фиолетовых глазах, которые перешли от Турова ко мне и обратно, не было ни усталости, ни измождения. Только спокойное, тихое удовлетворение, какое бывает у людей, которые знают, что сделали что-то правильное, и которым не нужно, чтобы кто-то об этом сказал вслух.

Я поймал её взгляд и чуть кивнул. Она чуть кивнула в ответ. Этого было достаточно.

— Фрол стабилен, но ядро повреждено, — продолжил я. — Потребуется время, правильный режим восстановления и никаких магических нагрузок минимум месяц. Мой алхимик составит курс зелий, которые ускорят регенерацию каналов, а лекарь будет их применять по расписанию, которое Надежда ему распишет.

— Сколько? — коротко спросил Кондрат.

— Ингредиенты для курса такого уровня стоят недёшево. Долг долгом, а алхимия — это ремесло, и мой алхимик работает не за спасибо. Так что зелья я продам тебе по справедливой цене: не завышенной, но и не в убыток. Надежда посчитает стоимость и пришлёт список, а лекарь будет применять по расписанию, которое она ему распишет. Единственное, о чём предупреждаю заранее: торговаться с ней бесполезно, она этого не умеет и учиться не собирается.

Кондрат усмехнулся одним уголком рта, коротко и сухо, но в этой усмешке было больше одобрения, чем в любой улыбке. В Сечи уважали тех, кто знал цену своей работе.

— Главное, что он будет жить… — произнёс он, посмотрев на брата.

— Будет, — подтвердил я.

Кондрат отвернулся к Фролу, и лекарь тут же подсунулся к нему с бурными объяснениями о режиме восстановления, о питании и графике процедур, которые Туров слушал с мрачным терпением, изредка кивая. Я оставил их и отошёл к дальней стене, где стоял перевёрнутый ящик, заменявший здесь стул. Сел, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

Тело гудело от усталости, которую я загонял внутрь весь день и которая теперь, стоило мне сесть, разом полезла наружу, забираясь в каждую мышцу и каждый сустав. Но мысли не останавливались, потому что тренерская привычка анализировать каждый прожитый день была сильнее любой усталости.

Сегодняшний день показал одну простую вещь, которую я и раньше понимал, но сегодня прочувствовал на собственной шкуре: людей катастрофически не хватает. Марек стоил десятерых, но даже он не мог быть одновременно везде, и пока он собирал для меня информацию Надежду и Сизого похитили, как детей из песочницы, просто потому что рядом с ними не оказалось никого, кто мог бы за них их защитить.

Два серьезных бойца и химера. Вот и вся моя армия. С этим можно было выжить в Академии, пока конфликты сводились к дуэлям и интригам в коридорах, но Сечь играла по другим правилам, и сегодня эти правила едва не стоили жизни моим людям.

А значит, конвейер нужно было расширять. Не когда-нибудь, не в следующем месяце, а прямо сейчас. Дар показывал мне потенциал каждого встречного, и за стенами Академии ходили десятки людей с нераскрытыми способностями, которых никто не замечал, потому что никто не умел смотреть. Я умел. И опыт прошлой жизни, сорок лет работы с людьми, тренировок, методик и знания о том, как вытащить из человека то, о чём он сам не подозревает, никуда не делся.

Нужно было искать, отбирать, тренировать. Превращать отбросы, от которых отказались все, в людей, которые будут стоять за мной не из страха и не из выгоды, а потому что я дал им то, чего не дал больше никто: второй шанс.

Мысль была не новой, с этой идеей я приехал в Сечь, но сегодня она перестала быть планом и стала необходимостью. Больше откладывать было нельзя.

Я открыл глаза и выпрямился на ящике.

А потом дверь склада скрипнула, и на пороге появился побледневший Суслик. И по тому, как он переминался с ноги на ногу и мял край рубахи мокрыми пальцами, было ясно, что новости, которые он принёс, нам вряд ли понравятся.

— Кондрат… — выпалил он. — Мы разобрали завал.

Туров повернулся к нему.

— И?

Суслик сглотнул и затоптался на месте, не зная, как именно преподнести новость.

— Там… там это… я не понимаю как…

Злата лежала на чём-то жёстком и холодном, завёрнутая в грубую ткань, которая пахла дымом, серой и чем-то ещё, тяжёлым и чужим, как пахнут вещи, которые долго носил человек, работающий с огнём. Каждый вдох отдавался в груди тупой горячей болью, будто кто-то развёл костёр между рёбрами и забыл его потушить, а кожа на левом плече и предплечье горела так, что хотелось содрать её ногтями, лишь бы прекратить эти мучения.

Девушка разлепила глаза.

Над головой висело небо, чёрное, без единой звезды, как будто кто-то взял и залил его смолой от горизонта до горизонта. Такого неба она не видела ни разу за три года в Сечи, потому что даже в самые пасмурные ночи сквозь тучи пробивался хоть какой-то свет, а здесь не было ничего, только густая, плотная чернота, от которой хотелось зажмуриться обратно и притвориться, что это всё ещё сон.

Злата повернула голову и увидела костёр. Маленький, скупой, из тех, что разводят люди, которые не хотят, чтобы их нашли: пламя едва поднималось над углями, давая ровно столько света, чтобы разглядеть несколько шагов вокруг, и ни сантиметром больше. А за костром, на плоском камне, сидел человек и смотрел в темноту.

Жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей, кулаки на коленях. Плащ на нём местами прогорел, обнажая грубую рубаху, а на руках, от пальцев до локтей, кожа была покрыта свежими ожогами, розовыми и блестящими от какой-то мази, но он, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания.

Злата смотрела на него несколько секунд, и из всех людей, которые могли оказаться рядом с ней в эту минуту, этот был последним, кого она хотела бы видеть. Хуже Турова. Хуже Морна. Хуже любой твари из Мёртвых земель, потому что твари хотя бы не притворяются, что тебя не существует.

Шост. Человек, которого она не видела с того дня, когда сбежала из дома, и которого надеялась не увидеть больше никогда. Три года она была уверена, что он остался в столице и забыл о ней, как забывают о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем чинить.

А потом он стоял на складе Турова, у правой стены, среди ходоков, и смотрел сквозь неё так, будто видел впервые в жизни. А она давилась яростью и молчала, потому что три года ничего не изменили: он по-прежнему был тем же человеком, для которого её проще не замечать, чем признать.