Чтение онлайн

И вот теперь он сидит напротив, пахнущий серой и остывшей лавой, и молчит, как молчал всегда.

Её отец…

Злата снова закрыла глаза, потому что это была единственная реакция, которая не требовала ни слов, ни движений, а она сейчас не была готова ни к чему из перечисленного. Несколько секунд она просто лежала и слушала, как потрескивает костёр, как ветер шуршит по камням, и пыталась вспомнить, что произошло до того, как мир выключился.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, и в каждом отражалось что-то, на что не хотелось смотреть. Склад, полутьма, запах сырого камня и страха. Туров за столом, обещающий её убить с будничным спокойствием мясника, который обсуждает завтрашний заказ. Морн, который торговался за её жизнь так, будто это была обычная сделка, и голос его звучал ровно и уверенно, но Злата видела, как Кондрат отодвигает каждый его аргумент, и понимала, что торг идёт не в её пользу. Серафима у двери, от которой тянуло холодом, как из открытого погреба.

Потом Туров поднялся, и воздух вокруг его руки загустел, закрутился воронкой, и Злата поняла, что вот оно, вот тот самый момент, когда слова заканчиваются и начинается то, от чего не увернёшься. Воздушный кулак полетел ей в лицо, и она даже не успела зажмуриться, когда чьё-то плечо врезалось ей в бок и швырнуло на каменный пол, выбив из лёгких весь воздух разом.

Она лежала на спине, задыхаясь, и мир был расплывчатым пятном из пыли, грохота и чужих криков, а потом взгляд зацепился за единственное, что оказалось в пределах досягаемости: лодыжку Озёровой в сером сапоге, в полушаге от её руки. Серафима стояла над ней и не замечала, потому что вся её ярость была направлена на Турова, и между её ладоней уже рос бело-голубой вихрь, от которого гудел и потрескивал воздух.

Тело сработало раньше головы. Пальцы сами вцепились в лодыжку Серафимы, и дар хлынул наружу, весь, до последней капли, до последнего отголоска, выжимая Злату досуха. Она вливала в Озёрову всё, что у неё когда-либо было, и в этот момент ей было плевать на Серафиму, на Морна, на весь этот проклятый склад. Сейчас в её голове пульсировала только одна простая мысль: если Туров выживет, она умрёт. А Злата Ярцева отказывалась подыхать на грязном полу чужого склада.

Вихрь пересёк склад за долю секунды, и Серафиму выгнуло дугой от мощности, которую она сама не ожидала. Удар впечатал Турова в дальнюю стену, кладка треснула, с потолка сорвались балки, и на несколько секунд Злате показалось, что всё кончено.

Но проклятый Туров каким-то образом выжил. Разумеется. Потому что вселенная ненавидела Злату Ярцеву, по крайней мере девушка считала именно так.

А дальше её почему-то накрыло огнем, и она потеряла сознание…

— Хватит придуриваться, — раздался голос за костром. — Я знаю, что ты очнулась. Ты дышишь по-другому.

Злата открыла глаза и уставилась в чёрное небо, потому что смотреть на него было проще, чем на человека напротив. Несколько секунд она просто лежала, слушая треск костра и собственное хриплое дыхание, а потом задала единственный вопрос, который её сейчас волновал:

— Где мы?

Голос вышел чужим, продранным, как будто его пропустили через тёрку.

— За первым порогом.

Шост сказал это спокойно, буднично, тем же тоном, каким говорят «за углом» или «через дорогу», и Злате понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. За первым порогом. Они в Мёртвых землях. Она лежала за границей, завёрнутая в чужой плащ, обожжённая, и между ней и Сечью уже пролегла полоса земли, на которую нормальные люди не совались без ватаги и оружия.

— Пить, — выдавила она, потому что остальные вопросы требовали голоса, а тот отказывался работать без капли влаги.

Он поднялся, подошёл и сунул ей флягу, точно так же, как на складе, не глядя в лицо. Злата приподнялась на локте, и боль в рёбрах выбила из неё шипение сквозь стиснутые зубы, но воду она взяла и пила долго, жадно, пока горло не перестало скрести при каждом глотке.

— У тебя ожоги на руках и плече. Два ребра треснули, может перелом, я не лекарь. Лицо не тронуто, — холодно перечислял он. — Мазь нанёс, пока ты была в отключке. Заживёт.

— Спасибо за подробный отчёт, — выдавила Злата. — Очень трогательно.

Шост промолчал, после чего вернулся на свой камень и снова уставился в темноту.

Тишина между ними тянулась долго, и Злата чувствовала её почти физически, как что-то плотное, забившее пространство между костром и чёрным небом. Она сделала ещё один глоток из фляги, вытерла рот тыльной стороной ладони и задала вопрос, который жёг горло сильнее ожогов:

— Зачем?

Шост не повернулся.

— Зачем что?

— Зачем ты это сделал? Ты мог стоять у стены и смотреть, как меня убивают. Мог просто не вмешиваться, как ты не вмешивался всю мою жизнь. У тебя это всегда получалось лучше всего — делать вид, что меня нет. Так какого чёрта ты вдруг решил мне помочь?

Шост несколько секунд помолчал, после чего ответил:

— Потому что ты моя дочь, дура.

Голос у него при этом был такой, каким зачитывают списки потерь после вылазки: ровный, пустой и начисто лишённый всего человеческого.

— Всю мою жизнь, — тихо сказала она. — Всю мою жизнь тебе было плевать. Плевать, когда я сбежала. Плевать, что три года в этой дыре без единого человека, который мог бы меня поддержать. И теперь ты снова решил примерить на себе роль заботливого отца?

— Да.

— Да? — вспыхнула девушка. — И это всё?

— А тебе что нужно? Объятия, слёзы и мольбы о прощении? Не по адресу.

Злата дёрнулась, и рёбра тут же напомнили о себе, вбив раскалённый гвоздь куда-то под левую лопатку. Она зашипела, обхватила себя руками и несколько секунд просто дышала, пережидая волну.

— Я ненавижу тебя, — произнесла она, когда боль отступила. — Ненавижу с того дня, когда…

— Заткнись.

Злата замолчала, потому что в этом «заткнись» было столько всего, что она физически почувствовала, как захлопнулась дверь, за которую её не собирались пускать.

— Я видел, что ты сделала на складе, — сказал Шост после паузы. — Видел, как ты подползла к этой ледяной девке и схватила её за ногу.

Злата промолчала.

— Ты влила в неё свой дар, чтобы она ударила сильнее, — продолжил мужчина, и голос у него стал жёстче, суше, как у человека, который разбирает чужую ошибку и злится на каждую деталь. — Увидела, что Озёрова на взводе, сообразила, что твоё усиление превратит её удар в такой, от которого Туров не оправится, и нажала на спуск. Красивый расчёт для человека, который лежит на полу с отбитыми рёбрами и у которого полторы секунды на всё про всё.

Он повернулся к ней, и в рыжих отблесках костра его лицо казалось вытесанным из того же камня, на котором он сидел.

— Только вот одна загвоздка, умница. Озёрова была в аффекте, и ты влила в девчонку, которая себя не контролирует, столько энергии, что та могла снести полсклада вместе со всеми, кто в нём находился, включая тебя. И когда ты хваталась за её ногу, ты прекрасно понимала, что она с той же вероятностью могла развернуться и размазать тебя по стене, с какой ударила в Турова.