Чтение онлайн

— Победить?! — прошипел он сквозь смех. — Ты правда думаешшшь, что мы сюда пришшшли побеждать? Кучка щщщенков против архимага и целого зала головорезззов?

И вот тут у меня внутри что-то сдвинулось, словно кусок мозаики встал на своё место.

— А зачем вы тогда пришли? — спросил я.

Змей ухмыльнулся.

— А вот это, мальчишшшка, тебе лучшшше узнать сссамому. Скоро. Очень сссскоро.

Дар выдал всплеск предвкушения, а за ним — ещё одну из этих новых вспышек-образов: что-то яркое, грохот, камень. Я запомнил, но не понял, а змей, видя моё лицо, расплылся ещё шире, как довольная жаба.

— Ты хорошшшо дрался, мальчишшшка, — сказал он почти одобрительно. — Жаль, что всссё это было абсссолютно бесссполезно.

— Хватит, — сказал Грач за моей спиной. — Он тебя разводит. Половина правды, половина дерьма, и всё перемешано так, чтобы ты полночи не спал. Видел таких… они языком работают лучше, чем клинками.

Грач был прав. Но вот в чём штука: мой дар умел отделять правду от вранья лучше, чем любой допрос, и то, что змей сказал про расходный материал, шло с искренностью под девяносто. Зверолюды действительно были отвлекающим манёвром. Кого-то от чего-то отвлекали…

Я встал, убрал нож и посмотрел на змея сверху вниз.

— Мы ещё продолжим, — сказал я.

— О да, — прошипел змей. — Обязззательно продолжжжим. Если уссспеем.

Пора было заканчивать со змеиными бреднями и возвращаться к делу, но тварь напоследок выдала ещё одну фразу:

— Ссслышшшите? Как тихо ссстало…

И ведь правда стало тихо. Из резиденции больше не доносились голоса, не хлопали двери, не звучало вообще ничего, как будто огромное здание набрало воздуха в грудь и задержало дыхание. Я списал это на то, что бой закончился и люди приходят в себя, потому что после такой мясорубки никому не до разговоров.

Но дар, работавший фоном, зафиксировал предвкушение змея на отметке девяносто восемь, и эта цифра зацепилась где-то на краю сознания, как заноза, которую чувствуешь, но лень вытащить. Пленник, у которого перебили всех людей, не должен так радоваться, вообще не должен, ни при каких обстоятельствах, если только он не знает чего-то, что перечёркивает всё разом, и…

Додумать я не успел, потому что в следующую секунду резиденция коменданта вспыхнула, как пороховая бочка, и небо над Сечью затопило яркой вспышкой…

За десять минут до взрыва. Алиса…

Серафима стояла рядом с Артёмом, и Алиса не могла перестать на неё смотреть.

Не потому что хотела. Взгляд сам возвращался, как язык к больному зубу, снова и снова, и каждый раз Алиса находила новый повод для тихого и аккуратного бешенства.

Платье. Это нелепое голубое платье, которое сидело на Озёровой как попона на борзой: дорогая ткань, приличный крой, и абсолютно никакого понимания того, как с этим обращаться. Девица стояла в нём как в чужой одежде, с прямой спиной и высоко поднятой головой, но без той лёгкости, без того невесомого владения собственным телом, которое отличает женщину, выросшую на балах, от женщины, которую на бал привели.

Серафиму вот привели. И сделал это ЕЁ Артём.

Алиса отпила из бокала. Вино было посредственным — в Сечи другого, видимо, не водилось, — но она держала бокал правильно и подносила его к губам с тем отработанным изяществом, которое не требовало усилий. В отличие от Озёровой, которая сжимала свой бокал так, будто боялась, что он вот-вот сбежит.

Страхолюдина. Алиса не произнесла бы этого слова вслух, так как это было бы невоспитанно и грубо, но вот подумать об этом ей никто не запрещал.

И пусть кто-нибудь из местных считал эту бледную моль красивой — фиолетовые глаза, тонкие черты, скулы, на которых художник средней руки мог бы сделать себе карьеру, — Алиса видела другое. Видела тёмные круги под этими глазами, нездоровую бледность, которая не имела ничего общего с благородной белизной кожи, и тёмные волосы, которые висели без укладки, без заколок и без малейшей попытки сделать с ними хоть что-нибудь.

И эти уши… Эти нелепые заострённые уши, торчавшие из волос, как у дворовой кошки, которые почему-то никто не додумался хотя бы прикрыть причёской.

Вот на это Артём смотрел весь вечер.

На ЭТО…

Алиса знала, что не имеет права злиться. Она сама расторгла помолвку, сама поставила точку — красиво, чётко, на глазах у четырёхсот человек. Решение было правильным. Логичным. Единственно возможным для девушки, которая не собиралась топить себя из-за чужого позора.

Но где-то между «логичным» и «правильным» засела заноза, и Серафима Озёрова, со своим нелепым платьем и уродливыми ушами, вгоняла эту занозу глубже с каждой минутой.

Не потому что Алиса хотела Артёма обратно. Нет… это было не так. Она хотела, чтобы он хотел её обратно, а это разные вещи, и Алиса была достаточно честна с собой, чтобы это признать, хотя и недостаточно честна, чтобы подумать о том, что это говорит о ней.

Артём что-то сказал Озёровой, и та кивнула. Коротко, без улыбки или даже слабой попытки быть женственной. Артём кивнул в ответ и двинулся через зал к дальней стене, где стоял купец Жилин.

Алиса проводила его взглядом. Прямая спина, уверенный шаг и ни тени той щенячьей восторженности, которая когда-то делала его таким удобным и предсказуемым. Этого Артёма она не узнавала, и от этого заноза болела ещё сильнее.

— Ты опять на него смотришь.

Это был Феликс. Голос ровный, лицо спокойное, ни намёка на ревность. Пятнадцатилетний мальчик, который научился прятать чувства лучше, чем большинство взрослых при дворе. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой сидел безупречно, ни складочки, ни пылинки, как всегда. Красивый. Правильный. Идеальная замена обесценившемуся активу.

— Я всего лишь слежу за залом, — сказала Алиса с улыбкой. — Согласись, что сегодня здесь собралась очень… необычная компания.

Феликс не стал спорить. Он никогда не спорил с ней. Это было удобно и одновременно скучно, потому что мальчик, который не спорит, — это мальчик, который ещё не вырос. Артём тоже не спорил, но по другой причине: прежний Артём соглашался от слабости, этот — от безразличия к Алисе. С Феликсом было проще. И, пожалуй, именно простота раздражала её больше всего.

Она снова посмотрела на Озёрову. Та стояла одна у колонны, с бокалом, который так и не пригубила. Девица выглядела так, будто вот-вот кого-нибудь заморозит, что, по слухам, было недалеко от истины — Озёрова морозила всех, кто имел неосторожность к ней приблизиться. Причём не потому, что не могла сдержаться, а просто из скверности своего характера.