Чтение онлайн

Себастьян метнулся наперерез змею, огненный плевок ударил тварь в морду, змей шарахнулся влево, зашипел, а кот уже заходил с другой стороны, кусал огнём и отскакивал, держа чешуйчатую сволочь на себе.

Тур тем временем опустил рогатую башку и попёр на меня. А когда между нами осталось шага три, я оттолкнулся от брусчатки, ушёл вверх и вбок, перекатился через бурую спину, а нож в развороте чиркнул по задней ноге, вспарывая сухожилие.

Зверолюд пролетел подо мной, заднюю ногу повело, копыта заскребли по камню, и вся эта громада завалилась на бок через пять шагов, тяжело, с грохотом, от которого по двору разлетелась каменная крошка. Я приземлился, в два шага догнал тушу, которая ещё пыталась перевернуться на живот, и вогнал нож между хребтовыми позвонками по рукоять, после чего двести с лишним кило мяса обмякли разом, как будто из них выдернули всё, что заставляло их двигаться.

Со змеём Себастьян разобрался без меня, загнал его в угол двора, обжёг в трёх местах, и когда я подошёл, тварь уже прижималась к стене, мотая плоской башкой из стороны в сторону и понимая, что следующий огненный плевок может стать для него последним.

Я присел перед ним на корточки и ткнул кончиком ножа под подбородок, несильно, но достаточно, чтобы вертикальные зрачки сфокусировались на мне, а не на путях к отступлению.

— Попробуешь дёрнуться, и этот кот сожжёт тебя до костей. Ты меня понял?

Змей прошипел что-то длинное, злое, с присвистом, и хотя половину я не разобрал, общий посыл был предельно ясен и касался преимущественно моей матери, моего кота и того, что нам обоим следует сделать с собой при первой возможности.

Но Себастьян, сидевший в паре шагов, выбрал именно этот момент, чтобы чихнуть, по-кошачьи, коротко, только вот из пасти вместе с чихом вылетел аккуратный язычок пламени, который лизнул брусчатку в полуметре от змеиной морды.

Змей взвизгнул, тут же вжался в стену и забормотал:

— Понял, понял, понял, всё понял…

Во дворе наконец-то стало тихо…

Я стоял посреди этого бардака, тяжело дыша, и рёбра при каждом вдохе напоминали, что мы с ними в этой жизни так и не подружились, хотя, казалось бы, пора уже, столько всего вместе пережили. Нож в руке был липким от крови, вокруг на брусчатке валялось всё, чему на брусчатке валяться не положено, а воздух пах палёным мясом так густо, что хотелось дышать пореже и неглубоко.

Серафима сидела у стены, обхватив колени руками, бледная, с прищуренными глазами и печатью на руке, которая мерцала так тускло, что от неё нельзя было бы прикурить, даже если бы очень захотелось. Резерва у неё осталось примерно на то, чтобы остудить кружку с чаем, но она была цела, и это было самое главное.

Сизый лежал на боку, хрипло дыша. На шее наливался бурый след от пальцев тигра, перья на боку слиплись от крови, а когти медленно скребли по камню с тем бессмысленным упрямством, которое бывает, когда тело ещё трясёт от адреналина, а мозг потихоньку догоняет и начинает понимать, как близко всё это было к тому, чтобы закончиться совсем по-другому.

— Братан… — прохрипел он. — Я это… живой, что ли?

— Живой. Лежи пока.

— Офигеть… — Он уронил голову на камни и закрыл глаза, и на его клюве медленно расползалась улыбка.

Грач сидел у стены, привалившись спиной к камню, и выглядел так, будто только что пробежал марафон в полном снаряжении, а потом ещё и подрался на финише. Печать на его руке мерцала рвано, неровными вспышками, которые гасли быстрее, чем разгорались, и промежутки между ними становились всё длиннее.

Я скользнул по нему даром и… замер, потому что дар показал больше, чем обычно. Причём, намного больше.

Раньше я считывал людей как заметки на полях: общий ранг, потенциал, настроение, пара строчек об ошибках в тренировках. А сейчас передо мной развернулась целая страница, подробная, глубокая, с деталями, которых я раньше просто не видел, как будто кто-то взял мутное стекло, через которое я смотрел на мир, и протёр его до прозрачности.

Резерв Грача висел на четырёх процентах, регенерация была близка к нулю, и дар впервые показал мне то, чего раньше я просто не мог разглядеть: три старых травмы магических каналов, которые ходок компенсировал годами, надрывая здоровые, и короткую формулировку в строке физического состояния, от которой мне стало не по себе — «необратимая деградация энергоструктуры».

Я не знал, что именно это означает на практике, но слово «необратимая» мне не нравилось ни в каком контексте, а в этом особенно. И ещё меня занимал вопрос, какого чёрта мой дар стал показывать столько всего, потому что ещё час назад он работал куда скромнее, но разбираться с собственными сюрпризами посреди двора, заваленного трупами, было не время и не место.

Грач, впрочем, и сам всё прекрасно понимал. По тому, как он посмотрел на собственную руку, на мерцающую печать, которая двадцать минут назад горела уверенным оранжевым, а сейчас напоминала догорающую свечу в сквозняке, было ясно, что ходок давно ждал этого момента и удивлён был разве что тем, что он наступил именно сегодня, а не месяцем раньше.

Эмоций он не показал. Просто расстегнул подсумок на поясе и начал доставать склянки, потому что руки старого солдата сами знают, что делать после боя, даже если сил на это практически не осталось.

— Что для тебя сделать? — спросил я, присев рядом.

Грач молча вытащил из подсумка тёмную склянку, свинтил крышку зубами, выпил одним глотком, поморщился и прикрыл глаза на пару секунд, пока зелье делало своё дело. Потом открыл, посмотрел на меня и спокойно сказал:

— Жить буду, — сказал он, помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что зелье делает у него внутри, а потом полез в подсумок и протянул мне две склянки. — Зелёная для кровотечений, бурая для переломов. Бурую не пей залпом, если не хочешь, чтобы рёбра срослись криво. Маленькими глотками, через каждые десять минут. И скажи этому, — он кивнул в сторону Сизого, — что зелёная горькая, пусть не выплёвывает.

Я кивнул, затем сделал глоток, и по рёбрам тут же разлилось странное тепло, как будто кто-то изнутри прижал к сломанным костям горячую ладонь, а потом тепло стало горячее, ещё горячее, и на пару секунд я перестал дышать, потому что внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось, встало на место с ощущением, от которого резко захотелось материться.

Боль никуда не делась, но превратилась из той, от которой темнеет в глазах, в ту, с которой можно ходить, дышать и даже думать о чём-то кроме собственных рёбер. Я убрал склянку за пояс, мысленно поблагодарил того алхимика, который это сварил, и пошёл к Сизому, который уже приподнялся на локте и щупал собственное горло с таким видом, будто проверял, на месте ли голова.

— Пей. Будет горько.

Сизый понюхал склянку, и его клюв сморщился так, что стал похож на старый кожаный кошелёк.

— Братан, это зелье или кто-то в этой бутылке носки постирал? Я серьёзно спрашиваю, потому что пахнет один в один как портянки Кузьмича после трёхдневного перехода, а от них, если помнишь, даже мухи дохли на подлёте.

— Сизый, твою мать. Мне сейчас не до шуток.

— Пью, пью, не ори, горло и так… — он влил содержимое в клюв, замер, и глаза у него стали такие круглые и выпученные, как будто он только что проглотил живую жабу. — Ы-ы-ы-ы… братан… это… — он задышал ртом, часто и мелко, распушив перья во все стороны, отчего стал похож на воробья, который пережил стирку. — Это хуже, чем портянки Кузьмича. Это хуже, чем всё, что я пробовал в жизни!!!