Воскрешение из мертвых. Белые шары, черные шары
Шрифт:
— Веретенников оставил вам записку, — сказал следователь. — Вы можете ознакомиться с ней, — и он протянул Устинову небольшой лист бумаги, вырванный из тетрадки в клеточку.
«Евгений Андреевич! — было написано там косым, падающим почерком. — Я понимаю, какую боль я причиняю вам своим поступком. Если перед кем я и виноват больше, чем перед вами, так это перед матерью. Но я не могу иначе. Не могу. Это не в моих силах.
Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Последние два года — я не кривлю душой — были лучшими в моей жизни. Только я слишком легко поверил в то, что все уже позади, что за прежнее я расплатился сполна. Я думал откупиться от прошлого малой ценой. Оказывается, так не бывает. Жизнь напомнила мне об этом. И напомнила жестоко.
Единственное, о чем я жалею, это о том, что мы не встретились с вами раньше. Случись это, все могло бы быть по-другому. Но судьба никогда не баловала меня.
Простите меня, если сможете, и вспоминайте иногда, что был на земле такой непутевый один человек — Ленька Веретенников.
Прощайте».
Скорбно помолчал Устинов над этой запиской.
«И все же в глубине души я не допускал, что это может случиться, — думал он. — Я верил, что он сумеет переломить себя. Эх, Веретенников, Веретенников…»
Казалось, видел он сейчас перед собой круглое мальчишеское лицо Веретенникова, его белесые, словно бы выгоревшие на солнце бровки, вскинутые в мучительном недоумении.
— Он оставил еще что-нибудь? — спросил Устинов.
— Записку матери. В ней только два слова. Еще осталась разорванная рукопись. Какой-то рассказ, судя по всему. Вернее, начало рассказа. И все.
— Ясно, — сказал Устинов, вздохнув. — Он был трезв, когда это случилось?
— Да. А вы предполагаете… На алкогольной почве?..
— Да нет… — ответил Устинов. — Что уж теперь предполагать…
— Вернемся, однако, к исходной точке, — сказал следователь. — Итак, в тот вечер, когда он остался у вас…
— Начинать надо раньше, — сказал Устинов. — Значительно раньше…
Какое-то странное чувство испытывал Устинов, когда вышел из милиции. Казалось, он вдруг перестал ощущать собственный организм. Еще недавно, пока он сидел перед следователем, у него болело сердце, давило затылок, а теперь он не то что не чувствовал боли — не чувствовал ничего вообще. Состояние, подобное невесомости, овладело им. Он шел по улице, но движения его, казалось, больше не требовали от него никаких усилий. Все происходило само собой, легко и неощутимо.
Механически Устинов взглянул на часы. Стрелки показывали начало пятого. Домой, получалось, он уже не успевал. В пять ему надо быть в заводском профилактории: сегодня первое занятие с новичками, с теми, кто решил бросить пить. Пятнадцать человек. Он уже знакомился с ними, беседовал с каждым поодиночке. Теперь первый сеанс. Он знал, как ждут его эти люди. Надежда, мечта о спасении, вера в чудо… От того, как пройдет этот первый сеанс, зависит многое. Важно вдохнуть в этих людей, сломленных и растоптанных, волю к жизни…
Устинов вдруг спохватился, вспомнил о Вере. Она там, дома, ждет его, с ума сходит. Не хотелось ему, правда, по телефону сообщать горестную весть, но что поделаешь. Притворяться, придумывать какие-то отговорки даже из благих побуждений он не умел. Все равно Вера поймет по его интонациям, по голосу: что-то случилось. И будет волноваться еще больше. Так лучше уж разом.
Все с той же механической отрешенностью вошел он в телефонную будку, набрал номер. Вера ахнула, едва узнав, зачем вызывал его следователь. Голос ее наполнился слезами.
— А ты-то, ты-то сам как себя чувствуешь? Может, лучше вернешься домой? Бог с ними, с этими занятиями, проведешь в следующий раз. Я боюсь за тебя. Правда, приходи, а?..
— Нет, — сказал он. — Нет. Я не могу отменить. Там же люди ждут, как ты не понимаешь! И чувствую я себя нормально, можешь не волноваться.
— Ох, Устинов, Устинов, ты совсем не бережешь себя!
— Ладно, хватит, — суровым тоном сказал он. Конечно, он мог бы добавить, объяснить, что, спеша сейчас к этим людям, ждущим его помощи, надеющимся на него, как на свое последнее спасение, он словно бы искупает вину перед Веретенниковым. Пребывать в бездействии для него сейчас было бы невыносимо. Так что встреча эта нужна ему не меньше, чем им. Однако ничего этого он не сказал Вере.
— Да, кстати, — спохватилась Вера. — Чуть не забыла. Тебе звонил Гвоздев из парткома «Богатыря», просил тебя обязательно зайти к нему перед профилакторием. Алло, алло, ты слышишь? Ты понял?
Да, он все понял. Что ж, круг замыкается. Этого и следовало ожидать. Вероятно, информация о бюро райкома дошла и до «Богатыря». Уж если изгонять, так отовсюду. Все законно, все, как и положено. Отправляйтесь, пенсионер Устинов, забивать козла.
Он снова оказался на улице. Город уже готовился к празднику; над проспектом, по которому шел Устинов, развешивали гирлянды лампочек, колыхались на ветру флаги и транспаранты. Когда-то, особенно в первые послевоенные годы, Устинов любил ходить на демонстрации. Тогда все жили ощущением победы, чувством освобождения от изнурительной тяжести войны. Война, казалось, сблизила людей: никогда больше не ощущал Устинов такого чувства локтя, чувства братского единения со всеми, кто был рядом, как в то время. Теперь, говорят, на некоторых заводах за участие в демонстрации предоставляют отгул. Устинов никак не хотел поверить в подобное, допустить такую возможность казалось ему оскорбительным. Однако Ягодкин недавно подтвердил: да, мол, так оно и есть. Видно, и правда в мире начинали действовать какие-то чуждые, непонятные Устинову законы.
Уже приближаясь к заводской проходной, Устинов все так же механически, словно бы со стороны, отметил, что с утра ничего не ел. Однако есть ему не хотелось. Наверно, давало себя знать нервное возбуждение.
Итак, какой же сюрприз приготовил для него товарищ Гвоздев? В любом случае сдаваться Устинов не намерен. В конце концов, то, что он делает, нужно не ему и не товарищу Гвоздеву, а людям. Этого-то как не понять!
В таком настроении и появился Устинов перед секретарем парткома завода «Богатырь». С Гвоздевым ему доводилось встречаться и раньше, и тот производил на Устинова впечатление серьезного, нешаблонно мыслящего человека. Хотя… Из-за пятнадцати алкоголиков вряд ли кто будет лезть на рожон и портить отношения с высоким начальством. Так что и Гвоздева понять можно, если он решил расстаться с Устиновым.
Сейчас Гвоздев разговаривал с кем-то по телефону, однако при появлении Устинова быстро свернул разговор.
— Ну как, Евгений Андреевич, самочувствие? — спросил он, вглядываясь в Устинова. — Что-то, вижу, не очень? А?
Устинов молча пожал плечами. Не хотелось ему сейчас откровенничать, не хотелось рассказывать про Веретенникова. А без этого как объяснишь свое настроение? Да и к чему лишние словеса, если все уже решено?..
— Пощипали вас, я слышал? — сказал Гвоздев.
И снова Устинов неопределенно пожал плечами. Ему показалось, будто Гвоздев смотрит на его изуродованную руку, и он смутился, не любил он обнаруживать свою инвалидность.
— Ладно, это дело привычное… — проговорил Гвоздев. — А я вам вот что хотел сказать… Вот что я хотел вам сказать, Евгений Андреевич… — повторил он, машинальным движением перекладывая на столе какие-то бумаги. — Вы из-за этого очень-то не переживайте. Не надо. Вы ведь д е л о делаете, вот что главное. Разговоры забудутся, а дело останется, я так думаю. Для нас каждый человек, в строй вами возвращенный, это, представляете, что значит? Да один ли!.. Ведь за каждым — семья, трагедия, можно сказать, семейная… Так скольким же людям, выходит, вы нормальную жизнь возвращаете, а? Или не так? Может, вы не согласны со мной, Евгений Андреевич? — прищуриваясь, спросил он.
— Я-то согласен, но… — сказал Устинов, внезапно чувствуя, как волна благодарности к этому человеку заполняет его. Оказывается, он и сам не подозревал, как необходимы ему сейчас, именно сегодня, в этот тяжелый, горький для него день, слова одобрения и поддержки. Так уж приучил себя Устинов, что за помощью и поддержкой идут к нему, а сам он привык справляться со своими бедами в одиночку или вдвоем с Верой.
— «Но», Евгений Андреевич, мы оставим за скобками, — отозвался Гвоздев. — Я для того и позвал вас сегодня. Для наведения, так сказать, полной ясности. Работайте, делайте свое дело, мы будем вам только благодарны. Договорились? Есть вопросы?