Чтение онлайн

Лейтенант Макферсон: Что это за деталь?

Мистер Карпентер: Она находится прямо перед вами, на вашем столе, Макферсон.

Лейтенант Макферсон: Знали ли вы, что у нее есть дробовик?

Мистер Карпентер: Я ей его дал. Она часто оставалась одна в загородном доме. Инициалы на обрезе моей матери — Дилайла Шелби Карпентер.

Лейтенант Макферсон: Поэтому вы взяли машину миссис Тридуэлл и поехали в Уилтон?

Мистер Карпентер: Да, это так. Но так как ваш человек преследовал меня на машине, я не осмелился зайти в дом. Я постоял немного в саду, во власти нахлынувших на меня чувств; я раньше и не предполагал, что значат для нас этот маленький дом и сад. Когда я вернулся в город и обнаружил вас у миссис Тридуэлл, я, конечно, солгал, сказав, что это было сентиментальное путешествие. В этот же день, но позднее вы попросили меня зайти на квартиру Лоры. Предполагалось, что я должен был изумиться, обнаружив мисс Хант живой, а раз вы намеревались проверить мою реакцию, Макферсон, я решил изобразить то, что вы от меня ожидали, потому что все еще верил, что есть шанс спасти ситуацию.

Лейтенант Макферсон: Но после того как я ушел, вы обо всем переговорили с Лорой. Вы ей ясно сказали, что вы об этом думаете?

Мистер Карпентер: Мисс Хант ни в чем не призналась.

Мистер Солсбери: Лейтенант Макферсон, мой клиент очень переживал и рисковал собственной безопасностью ради спасения другого лица. Он не обязан отвечать на какие бы то ни было вопросы, которые бы переносили вину на это лицо.

Лейтенант Макферсон: Хорошо, я понял. Я свяжусь с вами, Карпентер, если возникнет необходимость. Но не выезжайте из города.

Мистер Карпентер: Спасибо вам, Макферсон, за ваше понимание.

На прошлой неделе, когда я полагала, что выхожу замуж, я сожгла за собой мосты к своему девичеству. И решила никогда больше не вести дневника. Но прошлой ночью, когда я вернулась домой и обнаружила Марка Макферсона в своей квартире, более ко мне расположенного, чем все мои старые друзья, первым делом я ощутила облегчение от того, что уничтожила те постыдные для меня страницы. Какой же непоследовательной посчитал бы он меня, если бы прочел их! Я никогда не умела по-настоящему вести дневник, оставлять записи о своей жизни в виде ежедневной строки; мне всегда казалось, что нельзя придавать такое же значение завтраку шестнадцатого числа, как внезапной влюбленности семнадцатого. Всегда, когда я отправляюсь в длительное путешествие, или встречаю восхитительного человека на своем пути, или берусь за новую работу, я должна провести несколько часов наедине со своими безумными мыслями. Предположение о том, что я умная женщина, — чистая выдумка. Я не могу воспринимать нечто абстрактное, если не пропущу это через свои чувства, и прежде чем приступить к обдумыванию какого-то факта, я должна увидеть этот факт изложенным на бумаге.

На работе, когда я планирую рекламную кампанию в пользу пудры фирмы «Леди Лилит» или мыльных хлопьев фирмы «Джикс», мысли у меня в порядке. Я составляю текст и подтверждаю его логичными, связными и убедительными аргументами. Но когда я думаю о себе, мысли кружатся, как карусель. Все лошадки, светлые и темные, пляшут вокруг сияющей, отражающей самое себя оси, а ослепительные ее лучи и веселая музыка не дают сосредоточиться. Пытаюсь четко подумать обо всем, что произошло за последние дни, вспомнить факты, усадить их на лошадки и послать на красивый парад, подобно аргументам, которые я использую, когда убеждаю людей в пользе мыльных хлопьев фирмы «Джикс» или продукции фирмы «Леди Лилит». Они не слушаются, кружат и танцуют под музыку, и все, что я помню, так это того человека, который, услышав, что меня обвиняют в убийстве, выразил беспокойство, что я недостаточно много сплю.

— Поспите, — сказал он мне, — поспите немного.

Как будто сон — это то, что можно купить в магазине безделушек «Пять и десять центов». Он ушел на короткое время, а потом вернулся с пакетом из аптеки Суортса. Он принес снотворное, чтобы заставить меня спать, но оставил мне только две таблетки, потому что знал, как я боялась и нервничала.

— Неужели вы верите, что я убила Дайяне? — спросила я его.

— Неважно, что я думаю. — Его голос раздражал слух. — Думать — не мое дело, я хочу знать только факты, только факты.

Шелби вел наблюдение. Он больше чем когда-либо походил на красивого кота, готового к прыжку.

— Будь осторожна, Лора, — сказал Шелби. — Не доверяй ему.

— Да, — подхватил он, — я полицейский, вы не должны мне доверять. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. — Он крепко сжал губы и говорил, почти не открывая рта.

— Вы собираетесь меня арестовать? — спросила я.

Шелби чувствовал себя хозяином, защитником хрупких женщин. Все это было позой, а его смелость так же прозрачна, как папиросная бумага, внутри у него все дрожало. Шелби употреблял такие выражения, как «противозаконный арест» и «косвенные улики», он, казалось, гордился техническими знаниями, подобно тому, как он объяснял правила фехтования или игры в трик-трак. Тетушка Сью однажды сказала мне, что я скоро устану от ребенка ростом в шесть футов. И еще она сказала, что если женщина таким именно образом чувствует потребность в мужчине, ей необходимо родить ребенка. Я продолжала размышлять о замечании тетушки Сью, а Шелби продолжал говорить о косвенных уликах. Марк ходил и ходил по комнате, разглядывая вещи, расписанный автографами бейсбольный мяч, мой мексиканский поднос и полку, на которой стояли мои самые любимые книги.

— Она свяжется со своим юристом, — сказал Шелби. — Вот что она сделает.

Марк подошел ко мне.

— Лора, вы не должны делать попыток уйти отсюда.

— Хорошо, я не уйду.

— У него на улице стоит человек. Ты так или иначе не сможешь уйти отсюда, — сказал Шелби. — Он наблюдает за тобой.

Марк исчез, не произнеся ни слова, не посоветовав мне поспать, не попрощавшись.

— Мне этот парень не нравится. Он хитер, — сказал Шелби, как только закрылась дверь.

— Ты уже говорил это раньше.

— Ты, Лора, доверчива. Слишком доверяешь людям.

Я стояла спиной к Шелби, глядя на полку с любимыми книгами.

— Он был очень добр, — сказала я, — и уважителен. Мне кажется, он хороший человек. Никогда не думала, что могут быть такие сыщики.

Я почувствовала, что Шелби протягивает ко мне руки, и отошла. Он был спокоен. Даже не оборачиваясь, я знала выражение его лица.

Он взял в руку те две таблетки, которые оставил на столе Марк.

— Думаешь, следует их выпить, Лора?

Я резко повернулась к нему:

— Боже мой, не думаешь ли ты, что он пытается дать мне яд?

— Он, должно быть, человек прожженный. Следует ожидать от него крутых действий. Мне не нравится, что он пытается вести себя как джентльмен.

— Фу! — поморщилась я.

— Ты ничего не замечаешь. Этот человек хочет сделать тебя похожей на себя, ты открываешься ему и делаешь признания. Ради этого он и старается все это время, ради признания. По-кондукторски грубо, должен сказать.

Я села на кушетку и стала колотить кулаками по подушке.

— Ненавижу этот мир. «По-кондукторски грубо»! Я миллион раз просила тебя не употреблять эти слова.

— Хорошие английские слова, — ответил Шелби.

— Старомодные. Вышедшие из употребления. Сейчас люди уже не говорят о кондукторах дилижанса. Это же викторианство.

— Кондуктор дилижанса остается кондуктором дилижанса независимо от того, устарело это или нет.

— Довольно с меня твоего южного происхождения! Довольно с меня твоей правоты! И твоей проклятой галантности! — Я заплакала. Слезы побежали по щекам и закапали с подбородка. Золотистое платье стало покрываться мокрыми пятнами.

— Дорогая, ты взволнована, — сказал Шелби. — Этот чертов кондуктор дилижанса так подействовал на тебя, он измучил тебя.

— Я же просила, — завопила я, — чтобы ты не употреблял эти слова!

— Прекрасные английские слова, — проговорил он.

— Ты уже это говорил. Повторял миллион раз.

— Ты их найдешь в словаре Уэбстера, — сказал он.

И в словаре Фанка и Уэгнолла.

— Я так устала, — произнесла я. Я стала тереть глаза кулаками, потому что в нужное время никогда не могу найти носовой платок.