Чтение онлайн

Рут посмотрела на него с любопытством.

– Она тебе очень нравится, правда?

– Не знаю. Я жалею ее. Насколько может нравиться человек, которого жалеешь?

Он нарочно метил этой фразой в цель, мысль о ее связи с Ландином, о необходимости разорвать эту связь, бросить Ландина в чистилище внезапно охватила его, как физический голод. Но Рут лишь продолжала оценивающе смотреть на него, уголок губ со шрамом растянулся в легкую кривую улыбку.

– Совершенно расколотая личность, – сказала она наконец, и он понял, что промахнулся.

– Спасибо, – сказал он. – И ранимая. Не забывай этого.

– И ранимая, – сказала она.

Остальную часть пути к дому Рут была погружена в свои мысли, и Мюррей мог только задаваться вопросом, что это за мысли, не смея вторгаться в них. Путь был безмолвным, но приятным для него, потому что, когда они переходили улицу возле Юнион-сквер под угрожающим светом фар поздних машин, он взял ее под руку, и она не отдернула руки, не возразила. «По крайней мере, – сказал он себе, – я до такой степени добился физического обладания», и мысленно улыбнулся тому, что сказал бы Фрэнк Конми о своеобразной любовной игре, какую он вел, и окольном пути, каким вынужден был вести ее шаг за шагом.

Фрэнк Конми всегда утверждал – используя англосаксонские архаичные выражения, – что существует всего один вопрос, который нужно задать женщине, если хочешь ее, а она пусть ответит – да или нет, даст или не даст, никаких ухаживаний и никакой беготни, никаких серенад под ее окном, никаких поездок по парку в карете, запряженной дурно пахнущей лошадью, но да или нет, и если нет, то и черт с ней. Любовь, считал Фрэнк, – биологическая потребность с красивой этикеткой. Нечто придуманное людьми, которые писали популярную музыку или рекламные объявления, помогающие сбыть свой товар. И каждого, кто сомневается в этом, нужно запереть для его же блага, пока он не оказался с обручальным кольцом в носу, которого ведут, как быка, на бойню.

Поскольку Фрэнк не терпел, когда оспаривают его мнение, и это мнение казалось подкрепленным логикой, Мюррей особенно над ним не задумывался, но воспринимал его как мудрость для душевного блага ученика. Но теперь подумал и вспомнил, как выглядел Фрэнк, его излагая – большое лицо, красное от прилива крови, одна рука расплескивает бренди из суженного кверху бокала, другая резко рубит воздух в подтверждение сказанного, голос убедительно гремит – и нашел эту мысль слегка неприятной. Может, Фрэнк тогда говорил дельно, но ощущение руки Рут в своей руке делало его мысль раздражающей, жесткой, ничтожной, а думать о Фрэнке так было мучительно. Но ничего не поделаешь. Вот тебе и Конми, старый философ, с неловкостью подумал Мюррей.

У двери дома Рут порылась в сумочке в поисках ключа, потом неожиданно взглянула на Мюррея и сказала:

– Знаешь, что-то все-таки есть в этом фрейдистском взгляде. Я говорю о забывании того, что подсознательно хочешь забыть. С тем, что я хотела сказать тебе на вечеринке, произошло это самое. Я только что вспомнила, что это было.

– Превосходно. Но если не хочешь об этом говорить…

– Нет, как раз хочу. О том, как повела себя, когда ты в последний раз подвозил меня домой. Потом я сожалела об этом, но не знала, как извиниться. Хотела позвонить тебе, но всякий раз, когда поднимала трубку, задумывалась, что сказать, и клала ее. Думаю, именно это произошло, когда я увидела тебя на вечеринке. Начала я отлично, а потом при первой же возможности у меня началось некое забытье. Но сейчас, слава Богу, я не в забытьи, так что могут сказать, что в тот раз я вела себя плохо и должна перед тобой извиниться.

Холодный ветер обрушился на Мюррея, погнал сухую листву по его ступням, но он стоял, глядя на Рут, согретый чудесным ускорением бега крови по жилам.

– Странно то, – сказал он, – что со мной было то же самое. Я думал, это моя вина.

– Нет, твоей вины не было.

– Тогда что это было?

– Не знаю. – Они говорили приглушенными из-за позднего времени голосами, стояли в дверях вплотную друг к другу, и проходившая мимо пара посмотрела на них с любопытством. Рут подождала, чтобы они прошли, а потом сказала с легким раздражением: – Наверное, я боялась. Какая разница?

– Никакой, если не боишься теперь. Боишься?

– Да.

– Меня?

– Да. О, не знаю. Почему все, что я говорю, ты принимаешь совершенно всерьез? Я сказала тебе, что это напоминает Вальпургиеву ночь; все перепуталось. И я много выпила. Это заметно, правда?

Мюррей положил руки ей на плечи и очень мягко встряхнул ее.

– Ты в самом деле боишься меня?

– О, пожалуйста, – сказала она, но не попыталась высвободиться из его рук, как он ожидал того.

– Боишься? – настаивал он.

– Нет.

– Отлично. В таком случае, когда я увижу тебя снова?

– Это недопустимо! – встревоженно сказала она. – То есть не таким образом, будто мы встречаемся. Не понимаешь?

– Вторник меня прекрасно устроит, – сказал Мюррей. – На вторую половину дня у меня ничего не намечено, поэтому я могу встретить тебя после уроков в школе, и оттуда начнем: ужин, театр и много-много разговоров. Как это звучит?

– Звучит, как все, что происходило этим вечером. Это ничего не значит. Я не слушаю.

– Тогда слушай. Это будет во вторник. Я подъеду за тобой к школе.

– Я не хочу, чтобы ты появлялся возле школы.

– Тогда встретимся здесь. В семь часов.

– Как убедить тебя? – недоуменно сказала Рут.

– Не знаю как, разве что мы сядем вместе и станем думать. Сделать это можем во вторник.

– Я даже не знаю, буду ли свободна. К тому же я могу позвонить тебе в любое время. Если как-нибудь все устрою…

Это препирательство не стоило даже небрежного замечания.

– Ты знаешь, что произойдет, – заговорил Мюррей. – Будешь поднимать телефонную трубку, класть ее и думать об износе своих нервов. Лучше решить все прямо сейчас.

– То есть решить по-твоему, – беспомощно сказала Рут. – Ну хорошо, раз ты такой упрямый.

Вальпургиева ночь, подумал он, когда она ушла и дверь за ней закрылась. И близится Рождество.

Во вторник в конце дня миссис Нэпп вошла в кабинет сказать Мюррею, что билеты в театр у нее, что столик на двоих заказан в ресторане «Ле Павильон» и что Джордж Уайкофф звонил с регулярными интервалами – хотел узнать у мистера Керка, что, собственно, происходит.

– Что вы отвечали ему? – спросил Мюррей.

– О, просто, что вы недоступны. Судя по его тону, он был не особенно доволен этим.

– Это его невезение, – сказал Мюррей. Описал ей суть разговора с Лоскальцо, и мисс Нэпп сказала:

– Ну, в таком случае, у нас нет выбора, так ведь? Я позабочусь об этом, если он позвонит снова. Скажу, что в городе вас нет. Знаете, что несколько агентств вызывают на будущей неделе в Олбани [35] для допроса в связи с незаконным прослушиванием?