Чтение онлайн

Перед тем, как оказаться среди восторженной публики Эн-Сент-Мартин, заполучить фейерверк из их отбросов и экскрементов, река вначале, чуть выше по течению, набивается ими в Морланвельце, в Эн-Сент-Пьере в Карниере и… хорошо гниёт тот, кто гниёт последним. Как деньга бежит к деньге, так грязь липнет к грязи, а пустые обещания нанизываются одно на другое вниз по течению, от обитателей Эн-Сент-Поля к жителям Сент-Вааста, и так далее, и так далее, вплоть до Жемаппеса, где и река-то уж не более, чем едва ползущая свалка мусора, и где, агонизируя, получает она последнее причастие своё в виде некого притока, который называется, держитесь, чтобы не упасть — Труй. Ну да, понатворили с ней, с бедной этой Эн. А у меньшей, запоздавшей сестрёнки её, ничего такого, кроме скверного имени. Может статься, что мадам Пубель [11] с мадам Будэн [12] на самом-то деле и весьма милые дамочки, лишь укрытые отсветом фамилий знаменитых их мужей, да только вот Труй, ручеёк и вправду премерзкий. К великому счастью, вязкие и смрадные воды его, с плавающими в них хилыми, никогда не закрывающими пасть крысами, летом укрыты тучами хмельных от омерзительных испарений комаров, а зимой — зацепившимися, за проступавший из его берегов уголь, туманами.

Эн и Труй… нежные ручейки из детства моего. Мы, пацаны шестидесятых, легкомысленно алчущие приключений, не колеблясь пересекали роковой сей Рубикон, преследуя или спасаясь, по обстоятельствам, в противостоянии с бандами завоевателей из соседних деревушек. Пересечь вплавь ту безобразно липкую жидкость, которая должно быть стекала с терриконов, было теперь мерилом истинной удали.

Начало пути Эн на Голгофу вряд ли сегодня можно датировать с точностью до дня. Уже в XIV веке уголь становится повсеместно и каждому доступным к использованию, ну а река — средством его доставки. Живущие по её берегам копатели угля переправляли его в мешках, влача их к берегу на спине и затаскивая на баржи, обзываемые тогда керками. Потом настал черёд двухколёсных повозок, и пусть понемногу, но за столько-то времени, понасыпалось его по пути миллионы тонн, и потому-то почернели прямо на глазах некогда зелёные речные берега, а ещё недавно хрустальной чистоты речные воды зловеще засверкали фиолетовыми и зеленоватыми шлейфами.

Отталкивающий вид и испускаемые ею миазмы стали досаждать жителям прибрежных деревень столь сильно, что те решили соорудить поверх её дорогу. Чтоб и духу её тут не было. Несколько лет тому назад даже была совершена частичная её «эвтаназия». Через несколько километров, там где стало невозможным её «закатать», была она упрятана в трубу, что и тянется теперь вдоль автострады Париж-Брюссель.

Именно той гнусной полоске соплей и доверил я своё прошение. Уф… то состояние моё, в котором я пребывал тогда…

Находился я метрах в ста от мостика с названием Беспокойство, висевшего над рекой моих надежд. При виде его пришла мне на ум одна идея. Тем же вечером, уже в сумерках, нескольким, весьма редким прохожим дарована была привилегия наблюдать на мосту некий, вытянувшийся рядом с большим ведром силуэт. То был я и огромной кистью, ярким солнечно-жёлтым цветом, для себя как бы кверху ногами, выписывал я сквозь столбики перил имя той, кому предназначено послание, доверенное речному потоку. И добавил: «Я тебя люблю». Полотнище железобетонное получилось десяти метров длинною. Тем был я весьма горд, не смотря на то, что оказался в воде — пришлось перелезть через поручни, чтобы закончить нижнюю завитушку буквы «Я». Не позабыл я и про художественный образ виденного мною, не хотелось халтурить с сюжетом своего предложения, речь-то ведь шла в нём обо мне, о моей жизни и о ней, как о прямом продолжении моих желаний.

Несколькими днями позже почти вся пресса на все голоса заговорила про мост Беспокойства, но не в связи с моим, в стиле концептуализма, произведением, что вполне меня устроило, потому как могло усилить и без того громкий вопль любви моей. Так нет же, склонять получивший известность мост стали из-за некого мясника, бросившего у опор его несколько мусорных мешков с останками разрубленных в куски женщин.

Говорил же я вам, что Эн речушка премерзкая…

Какое-то время я ещё ждал.

Она же избегала меня, и надо ж такому случиться — я засомневался в реальности существования её. Отчаявшись до готовности на невесть что, отсюда и лёгкое то исступление, о чём я рассказывал вам не так давно, оставался я всё же в здравом уме по отношению к такому немыслимому, как личное прошение к любой из сестёр по одиночеству прибрать меня к рукам. Сам себе я говорил, что коль паруснику моему и будет суждено юркнуть в чью-то гавань, то встретит пусть его всё ж таки женщина и не из человеколюбия, но как избранника своего. И непременное условие — нужно обязательно, чтобы имела она на то добрую волю свою, ей предстояло собрать из кусочков пазл, каким стал я в собственных глазах. Так же нужно, чтобы была она красива, умна, эрудированна, чтоб способна была остроумием своим вдовца новоиспечённого рассмешить до слёз и, конечно же, умела готовить обожаемое мною ризотто с мозгами. Ничуть не меньше! Если и хотелось мне заключить соглашение со сверхъестественным, то не любой же ценой. Благоразумно предоставил я ей год и один день на то, чтобы разыскать меня. По истечении сего срока мечту свою о любви рассматриваю аннулированной…

А время шло… Для Легэ, как у пахаря — по кругу, для меня, ошалевшего от неумолимо следующих друг за другом из месяца в месяц похорон, от бесплодных диспутов с самим собой о сердечной пустоте, которую ей не дано понять, от растерянности и умиления, от не отпускавших меня поводьев давно минувшего счастья, удравшего в те звёздные миры, где вновь когда-то обрету я свою Арлезианку. Так и дожил снова я до преддверия очередной годовщины своей.

На дворе двадцать пятое октября — день святого Крепина, покровителя всех сапожников. Никогда того не забуду: была суббота, на завтрак у меня был омлет.

Смею вас заверить, что кашевар я отменный, что нет мне равных в приготовлении импровизированного блюда из сублимированного теста под сложным соусом из всего, что вывалится из холодильника в руки мои, по рецептам пришедшим на память мне из далёкого прошлого, когда часами наблюдал я маму за стряпнёй, скромной, но всегда чарующе пахнувшей. Для возлюбленной моей, на всём готовеньком живущей, превзошёл я себя самого. Аппетит у неё птичий, но удаётся мне щекотать ей вкусовые бугорки оригинальностью моего меню. Проделываю я это с такой любовью, что не в силах оставаться она безучастной к предложению моему отправиться в путешествие к божественным запахам Сицилии моей. Она вегетарианка и обожает рыбу. Так вот, многие часы затрачиваю я на то, чтобы подавать ей всякий раз совершенно новое, достойное её блюдо. Припоминаю, что обожала она сардинки al beccaficoс лимонными дольками. По-настоящему воздала мне она почести, попросив приготовить их снова несколько дней спустя. При упоминании beccafico избалованная смоквой птичка моя, вилась вокруг, не отставая ни на шаг, следя за всеми приготовлениями и изготовлением самого блюда, таская ингредиенты и макая в соус палец свой нетерпеливо, что твоё дитя. Был счастлив я и существовал лишь для неё. Я напевал, потроша сардины, разбивая яйца и уснащая их толчеными сухарями, натёртым pecorinoи несколькими ягодками изюма. Старательно нарезал я в тонкие ломтики лимон и посыпал их диким укропом, чёрным перцем, солью, окроплял настоящим, нашим оливковым маслом. В общем, всё как там!

Хотелось мне ещё, чтобы разделила она со мной воспоминание о празднике детства моего, это когда мама моя тайно в повседневных домашних расходах изыскивала средства и готовила нам cannoli alla ricotta, самый любимый мною десерт. И вот начинаю из теста крутить сигары я, обжариваю их, а теперь вот смотри, набиваю их для тебя толчёными фисташками и с обоих концов затыкаю засахаренным миндалём, не забыв о половинках вишенок из варенья, венчающих сладость от Жулиано Кросе.

Ну да, возиться на кухне люблю я для тех, кого люблю. Только одинок я и не любил себя в то время, а потому питался лишь в случае необходимости, и не иначе. В ту субботу 25 октября заметил я, что мне не только подкрепляться незачем, но также ни к чему мне поддерживать себя в форме, наводить на себя лоск и франтиться, оттого что собственное моё присутствие простое мне же и было невыносимо. В безысходной той ситуации, как и всякий холостяк достойный такого статуса, отправился я на прогулку. Машиной не располагал, но был у меня велик.

Что до велика, так отец рассказывал мне одну историю про двух коммунистов, споривших на идеологическую тему. Первый утверждал: «По сути требуем мы простых вещей. Предположим, к примеру, что у тебя два дома. В обоих домах жить одновременно ты не можешь. Ну, так вот, один, скажем, лучший из них, сохраняешь ты за собой и для своей семьи, а второй отдаёшь партии. И это нормально, так? В другом случае у тебя две машины. Ты не можешь ехать в двух машинах сразу, согласись? Что ты сделаешь в таком случае? Одну ты оставляешь себе, другую даришь партии. Так или нет? — Ну, само собой разумеется, — соглашается второй. — Я не это хотел от тебя услышать, — продолжал первый, — подожди, дорасскажу. Представим, что у тебя два велосипе… — Эй! — перебивает второй, — подумай, о чём говоришь, ведь два-то велосипеда у меня есть!»