Чтение онлайн

Так вот, и у меня тоже был велик, я гордился им. Был у меня и второй, он правда поломался, а до того исправно служил в прогулках, теперь же покрывался ржавчиной в глубине небольшого, метра в два квадратных подвальчика… однако, и речи быть не может о том, чтобы я его подарил какой бы то ни было партии…

Так вот, когда не находил я никого, кто составил бы мне компанию, то давил на педали к тому самому супермаркету, что находится почти на стыке с автострадой, где и припарковывал свой двухколёсный, запирая его на противоугонку, и уж потом заполнял тележку всем тем, что должно было обеспечить моё доживание до следующего неминуемого обнищания. Укладывал я туда стиральный порошок, макароны, хлеб, рис, соус томатный, молоко цельное, масло, маргарин, йогурты, столовое вино, пармезан, масло оливковое, краски акриловые, обтянутый холстом картон для художественных моих экспериментов, не позабыв о туалетной бумаге и про несколько хлопчатобумажных трусов — истинной наседкой был я для себя самого. Толкал поклажу до самого своего жилья, поднимал всё наверх лифтом. Возвращал порожнюю тележку назад, к супермаркету, вновь седлал велик и вот, как же это классно, снова оказывался у себя. Вся операция занимала у меня не более трёх часов. Практично, да? О, я мог бы купить и машину, но у меня не было гаража, а в городе, после первой же проведённой под звёздным небом ночи, рисковал я найти её без колёс. Или же пришлось бы купить себе ружьё, но это не для меня. Я пошутил…

Как бы там ни было, но о своей незначительной персоне подумал я лишь в субботу, блюдя оную как и патронесса моя, мадам Смертушка. Разумеется, никогда не бывал я одинок перед телевизором, где обретал возможность увидеть иные лица, а не только лишь погружённые в траурную скорбь. Не осмелюсь утверждать, что на всех на них сияют улыбки, однако, по меньшей мере, они не плачут, что для меня значило вовсе не мало.

Народу-то, народу-то сколько! Будто порошинки металла, притянутые гигантским магнитом в форме вопросительного знака. Господа теологи, скажите же мне, как это наш Господь, будучи один одинёшенек, конкретно каждым из нас интересуется? И на фоне и соседства тающей вечности с неизмеримой мощью, чем же это наши попытки возвыситься до единения с высшей Сутью окажутся лучше тех волн лепета, посредством которых ростки растений, похоже, друг с другом общаются, реагируя на наше присутствие, хотя мы всего лишь более или менее симпатичный итог их жизнедеятельности? Способны ли они, в растительном миру сестрёнки наши малые, пробиться сквозь глыбу огромного невидимого кристалла, на котором всякий раз, когда возникает желание у нас сесть на рейс, уносящий в страну живущих в ней душ, расшибаемся, по крайней мере при жизни, всмятку мы?

В любом случае, бамбук умеет нечто, благодаря чему, при зацветании первого из них, то же самое происходит со всеми остальными, одновременно и повсеместно, где бы они не произрастали. Словно повинуясь приказу, передаваемому некой волной, бросающей вызов и времени, и пространству. Что скажете на это? Представьте, что мы, все и повсюду, запустили бы волны любви, как только первые влюблённые ощутили в сердцах своих едва зацветшие бутоны божественного чувства. Ну хорошо, картинка получается в стиле «love and peace, and flowers в волосах», только, может, удалось бы нам нескольких войн избежать.

Боже мой! Куда ж это меня занесло? С ума сойти, что может в голову поналезть, пока стоишь в очереди в супермаркете.

Вновь отправляюсь в развернувшийся во мне самом монолог.

Почему и для кого галстук сей, мадам? Для мужа вашего, вашего сына или любовника? К годовщине его, на праздник ли? Уверены ли вы, что он ему понравится? Если осмелюсь, я непременно вас об этом спрошу, милая мадам, дабы свидетельствовать вам, что случай ваш мне интересен и, что не одиноки вы. Боюсь только, как бы не послали вы меня к чёрту. О, намерения мои ясны, вам я желаю лишь всего самого хорошего, безо всякой двусмысленности, так сказать, без тени на плетени. Я зауряден, посредственны также и вы. Вы и я всего лишь парочка из шести миллиардов микрокосмосов, составляющих человечество. Так что, прежде чем утверждать, будто могли бы мы завладеть вниманием мирового сознания, называемого Богом, обеспокоимся обоюдно на наш счёт, поскольку стоим теперь в одну и ту же кассу, в одном и том же супермаркете в ту же самую субботу — хронической безысходности. Лишь от вас зависит, улыбаться ли мне. Заклинаю вас в том, пока не проглочены вы толпой и не перестанете существовать для меня.

И, как если бы прочла она мысли мои, ко мне в этот раз угрожающе повернулась некая дама и бросила мне, без экивоков: «Фото моё хотите?» Я намеревался улизнуть, но она едва ли не непреклонно добавила: «Поищем его у меня!»

Я опорожнил тележку в «Опель» таинственной дамы моей, и очутился у неё, в небольшой уединённой вилле на окраине Морланвельца. Едва приоткрылась входная дверь, а мною уже завладело нечто подобное вещему угрызению совести. Задавался я вопросом, не уж то и в самом деле то был я, Жулиано Кросе, заскорузлый скромняга, преступивший тот запретный рубеж, что доселе звался благоразумием. В какую же авантюру я вляпался?

Не заставил себя долго ждать и ответ, правда, не совсем хороший. Через щель в драпировке между холлом и спальней заметил я сидевшего в кресле-каталке мужчину, смотрел он телевизор. Присутствие его сразу же успокоило меня — совершенно дерзкое моё вторжение не возымеет сколь-нибудь серьёзных последствий, думал я, потешаясь про себя тому всполоху сумасбродства, что привёл меня в этот, оказавшийся, в конечном счёте, весьма пристойным дом. Тогда, как мы разгружали доставленные из супермаркета съестные припасы, я задавался уже даже вопросом, не пожалею ли я о столь мирной развязке, поскольку, как бы там ни было, но на первый шаг осмелился то я. Жизнь моя, и в правду, несколько уж месяцев была довольно плоской.

Женщина, тем временем, весьма холодно мне объяснила, что муж её болен синдромом «locked in». Иначе говоря, в своём непослушном теле «умирал он живым» и, как думалось ей, совершенно того не осознавая. Автомобильная катастрофа закончилась перелома позвоночника. Мозг его функционировал, только не принимал, «пожалуй», более сигналы ощущений от заинтересованных в том конечностей и мышц. То «пожалуй» заставило меня похолодеть от ужаса. Она показала своему Кристиану голубой в золотистую полоску галстук, который ему подобрала — занимался он коммерцией, торговал обувью — и мы отпраздновали, напоминаю вам, день святого Крепина. Затем она взяла мою руку и с похотливою улыбкой, отвратный намёк на сговор в которой ускользал от моего внимания, потащила за собой. Я был убеждён, что идём мы на кухню, выпить кофе и поговорить о её голгофе. Женщина, конечно же, искала внимающее ухо, которому могла довериться и хотя бы чуточку, но облегчить душу, а я сердился на себя за то, что приписывал её приглашению непристойные мотивы.

И вот тут-то всё и обернулось ужасом.

— Это, мой новый массажист! — громко объявила она на случай, если её Кристиан задался бы вопросом по поводу присутствия незваного гостя, которого преданная жена его уводила за собой в их спальню.

Даже если, притом, мысли образцовой супруги, героически принявшей на себя целомудрие в знак верности ввергнутому в немощь мужу оставались и праведными, никто не посмел бы бросить в неё камень и в случае, в общем-то, житейского промаха её. Но, почему нужно было ехать к ней? Я последовал бы за ней в тот день безумства куда угодно. Зачем же понадобилось ей унижать своего мужа импотента? И, принуждённый чёрт те знает что за неодолимой силой, новоиспечённый массажист сымпровизировал сеанс массажа. Хотя и призывал полновластную владычицу свою к молчанию, та не смогла отказать себе в удовольствии поисторгать из себя огненную страсть; многозначительные крики её не оставляли ни тени сомнения в истинной природе практикуемого массажа.

Как же это удалось мне удерживаться роли моей, не смотря на недопустимую близость низведённого до тишины бедолаги? Загадка. Не стал ли циником я? К самому себе испытывая отвращение, всё же никак не мог остановиться я. Что же это — нужда в реванше, в козле отпущения, в искупительной жертвенности? Ничего не знаю я, смею лишь надеяться, что тем днём не моя была то участь.

Во время, как покидал я ту гнусную и пафосную жёнушку, даже не предложившую подбросить меня обратно, на поросших плодовыми деревами задворках виллы неспешными водами своими, как глаза хозяйки ненавистью, истекала Эн.

Словно осёл тащил я пакеты свои до самого супермаркета и всю дорогу, как тот истый католик, выговаривал себе, что заслуживаю подобной кары и, что для искупления вины моей, нужно бы меня ещё и бичевать.

Всё, что принёс, загрузил я в единственную, брошенную после закрытия возле торгового центра Мега ручную тележку. Затем проделал весь путь домой, где и принял горячий душ. Чувствовал себя я отвратительно и решил, что велик свой заберу как-нибудь в другой раз.

Несколькими днями позже наткнулся, случайно, я на телепередачу, касавшуюся больных с синдромом именно «locked in», в которой супротив гарантий супруги бедного рогоносца говорилось, что слышал тот преотлично и, главное, прекрасно всё осознавал. С мужем-инвалидом неверной жене достаточно было установить некий код общения. К величайшему, но не имевшему обратной силы стыду своему увидел я, как один из подобных ему «живых мертвецов» дрожанием ресниц изъяснялся с кроткой и улыбчивой второй половинкою своей, а та с любовью, нежно и горделиво переводила «слова» счастливого отца двоих детей и третьего, бывшего, должно быть, пока в пути к ним.

Так и доплёлся я до самого что ни на есть вечера 1-го ноября, перемазанный липким отвращением к самому себе. Happy birthday to me!

Вот я почти что и тридцати одного года от роду. О празднестве, как того настойчиво желала Франсуаз, и речи быть не может. Хотелось остаться мне наедине с самим собой, свободным в решении открывать ли дверь перед призрачной, всё ещё любимой мною виртуальной креатурой моей, в случае, когда бы дата дня рождения моего пробудила б в ней тоску по всё ещё переполнявшей меня к ней нежности. Способным, так же, и кран газовый открыть, чтобы уснуть навсегда в надежде вновь обрести её в мире ином более любящей меня, но, в который уж раз, давал ей шанс спасти меня из небытия.