Чтение онлайн

Мне кажется, Хадича-апа была глубоко несчастным и обиженным судьбой человеком: инвалидность и жизнь всегда по чьей-то милости не самый лучший рецепт для счастья. Подозреваю, что ей и доставалось от всех, и особенно от Фарида, этого избалованного, вспыльчивого и недалёкого человека.

Так и запечатлелся в моей памяти образ трёх "Загретдин-улы"

/Загретдиновны по-татарски/ сестёр : Марьям, Разии и Хадичи, сидящих летним вечером на лавочке во дворе и обсуждающих новости прошедшего дня.

У мамы были младший брат Рифкат и старшая сестра Муршида.

Рифкат ушёл на фронт в Великую Отечественную войну очень молодым парнем (1925 г. р. оказался последним призывным годом). После войны, мне кажется, он всегда работал шофёром на Главпочтамте. Когда я начал понимать кое-что из разговоров Эбэбэ с нашей мамой, и мне, наверное, в этот момент было лет семь, Рифкат-абый был женат на девушке по имени Сания.

У них родился сын Рашид, который был на два года младше меня, и они жили с родителями Сании совсем недалеко от Эбэбэ в одном из двухэтажных, купеческой постройки домов в Татарской Слободе Казани.

Вся Слобода застравалась в бытность процветания купеческой Казани позапрошллого века такими домами: первый этаж – кирпичный, а верхние этажи (максимум два) – бревенчатые, с украшенными изразцами окнами. В советское время эти дома поделили между двумя-тремя семьями, и так и жили: с туалетом во дворе, со скрипящими покошенными лестницами, подвалами для картошки и дровяными сараями. К шестидесятым годам этим домам уже подходило под сто лет, и они неизбежно ветшали, несмотря на косметические ремонты и даже подведённый газ. Кстати, улица Газовая была застроена исключительно такими домами, и в условиях острой нехватки жилья в них семьи жили поколениями.

Эбэбэ не жаловала сына по случаю его брака и, видимо, не ладила с родителями Сании. Я, возможно, и ошибаюсь из-за недопонимания или искажения каких-то фактов, но Рифкат женился на Сании после того, как она оказалась в положении и должен был родиться ребёнок. Сания была нездорова: у неё развился туберкулёз, от которого она в итоге и умерла. В семье царил разлад, причину которого я не знаю, и Рифкат в итоге развёлся. Затем семья Сании стала препятствовать отцу появившегося на свет мальчика видеться с сыном, и это, естественно, больно переживалось отцом ребёнка и нашей Эбэбэ. В моей памяти остались изнурительно долгие, душещипательные рпзговоры между мамой и Эбэбэ, где она бесконечно жаловалась на родителей Сании и т. д. и т. п. Мне, мальчишке, приходилось присутствовать при этиx мучительных, бесконечных изнурительных жалобах и видеть слёзы обиды и отчаяния.

По всей видимости, Рифкат-абый был ещё тем гусаром, как, впрочем, и все мы, чего греха таить. Яблоко от яблони далеко не падает, как говорится.

Тётя Ася, жизнерадостная русская женщина, работала как и Рифкат-абый на городском Почтамте. Оба находилась в разводе, они какое-то время, видимо, встречались и затем поженились. Мне всегда нравилась тётя Ася своей открытостью и добродушием. За словом в карман она не лезла и любила всё говорить прямо в глаза – как есть. Эбэбэ явно не приветсовала выбор сына – эта «мэржэ» («русская женщина» по-татарски с негативным оттенком) ей явно не нравилась. Ситуация усугубилась ещё и тем, что тётя Ася должна была переехать к Рифкату-абыю в квартиру Эбэбэ, что, естественно, усугубили и без того натянутые отношения.

Мы часто с мамой ходили на Парижскую коммуну и я, конечно, не мог не слышать ее бесконечных жалоб на тётю Асю и Рифката-абыя. Многого, безусловно, из всех претензий бабушки я не понимал, однако в целом улавливал направление ее обид и недовольств. «Противостояние» Эбэбэ и тёти Аси продолжалась годами – обе женщины не могли никак ужиться. Рифкат-абый оказался зажатым между двух огней, и ему было, думаю, нелегко. Ситуация не из приятных, понятное дело. Не думаю, что такая стрессовая атмосфера в семье бабушки не могла не сказаться тем или иным образом на ее здоровье. Так в итоге и случилось. Известно, что Эбэбэ страдала гипертонией: периодически у неё были кризисы с кровотечением из носа, и она днями проводила в постели в полулежачем положении с тампонами в носу для остановки крови. Бабушка сама была медиком в какой-то степени (до пенсии она работала акушеркой), но, видимо, не могла следить за питанием, диетой и соблюдать прочие ограничения, связанные с болезнью.

Каждодневные наведывания дочери к своей матери и сами стали причиной раздора, но на этот раз в нашей семье между моими родителями. Недовольство отца вызывало множество натянутых разговоров на повышенных тонах между мамой и парой, потому что моему отцу казалось, что моя мама проводила слишком много времени у своей матери вместо того, чтобы заниматься своей семьёй. Возможно, тут была примешана и ревность моего отца к Эбэбэ, который полагал, что он должен быть центральной фигурой в семье, а не его тёща.

Я был очень впечатлителным мальчиком и, судя по всему, страдал до некоторой степени обсессивно-компульсивным растройством и, конечно, быть свидетелем таких семейных передрязг в детском возрасте всегда нелегко. Так формировалось мое отношение к людям как в семйеном контексте, так и за пределами семьи.

Жалобы Эбэбэ на тётю Асю были самые разнообразные и подчас весьма абсурдные, а может быть, и… нет. Никто этого никогда не узнает. Всякий человек всегда защищает свою версию ситуации. Вот одна из историй, из-за которой Эбэбэ была в негодовании. Я полагаю, что её обвинения тёти Аси в этом эпизоде надуманные, но кто, как говорится, знает. Так вот, на балкон (с душком) из прихожей вели две ступеньки. Направо после ступенек был лабаз-кладовая, где Эбэбэ хранила продукты. Холодильники в те времена были еще редкостью и обходились, как могли. Бабушка по нескольку раз в день туда спускалась за всем необходимым для приготовления пищи и т. д. На этих двух ступеньках всегда лежал либо коврик, покрывающий обе ступеньки сразу, либо какя-нибудь картонка. Наверное, для того, чтобы можно было вытирать ноги. Однажды Эбэбэ обнаружила, что коврик (или картонка) был подвинут в сторону, направо, и создавалось впечатление, что это являлось продолжением ступеньки. Это могло случиться от того, что по этим ступенькам часто в этот день поднимались и спускались, и коврик мог сдвинуться в сторону. С другой стороны, можно было подстроить такое и со злым умыслом, конечно. Нетрудно представить, что могло бы произойти, если бы кто-нибудь наступил на несуществующую ступеньку. Для нас, пацанов, так оступиться ничего не значило бы: отряхнулся и пошёл дальше, а для тучной немолодой женщины это могло бы закончиться серьёзным увечьем. Учитывая, что между двумя женщинами не водилось согласия, Эбэбэ твёрдо была убеждена во втором варианте ситуации. Такой взгляд на вещи повлек долгие и нескончаемые взаимные обвинения во всех правдоподобных (и не очень) подробностях греха, которые, естественно, не без слёз докладывались маме каждодневно. Неудивительно, что именно этот эпизод въелся мне в память. Почему-то я не был на стороне Эбэбэ в этом споре, видя очевидные слабости в её доводах. Мама же наша как послушная дочь, терпеливо выслушивала стенания своей матери изо дня в день. Соглашалась ли она с ними, мне неведомо.

После нескольких лет такого напряга тётя Ася и Рифкат-абый получили комнату в одном подсобном помещении почты № 54 на «Теплоконтроле» в Приволжском районе города. Уверен, что они «оббили» немало порогов и «подсластили» немало чиновников, чтобы получить это жильё. Тётя Ася с присущей ей деловитостью и домовитостью тотчас превратила комнату в прекрасное, уютное гнездо, и мы ни раз ходили к ним в гости. Я эти застолья до сих пор помню с восторгом, ведь тётя Ася была прекрасной поварихой и всегда удивляла нас своими блюдами. Я ходил к ним, должен признаться, чтобы вкусно покушать.

У нас дома так не готовили, и не потому что мама не умела вкусно приготовить. Она была не менее искуссной кулинаркой и на праздники всегда творила чудеса – ей, конечно, было у кого научиться. Просто, видимо, с двумя детьми у нас в семье всегда оказывалось туговато с деньгами, и всё делалось без особого всплеска, но, вне всякого сомнения, добротно и качественно. Уверен, что такая скромная жизнь в детстве дала мне и моему брату стимул сделать всё, чтобы жить лучше родителей, и мы оба – и каждый по-своему – искали и, думаю, нашли путь к извествому комфорту для себя и своей семьи.

В восьмидесятые годы, после смерти Эбэбэ Рифкат-абый и тётя Ася получили однокомнатную квартиру с балконом на улице с трамвайными путями, что ведёт к компрессорному заводу где-то напротив здания КХТИ. Мы бывали у них в гостях несколько раз, и эти встречи всегда оказывались незабываемыми, и прежде всего – из-за удивительного гостеприимства и застолья. Разговоры, однако, не всегда сияли добродушнием, потому как беседовал с тобой Рифкат-абый с каким-то пристрастием, расспрашивая о нашем житье-бытье, как бы одновременно завидуя тебе, и это чувство всегда создавало атмосферу дискомфорта. Может быть, это было совсем не так и я передёргиваю ситуацию, но укоризненные фразы типа: «Вот ты съездил в Москву, а что же нам подарок не привёз?» – всегда вызывали у меня ощущение неловкости, от которого я никак не мог избавиться.