Чтение онлайн

В первый же вечер, когда Дима улегся в постель, которую я ему постелила на столе, умытый и сытый, он спросил меня, когда мы его возвращаем в детдом. Я спросила, хочет ли он вернуться туда, и он ответил: «Да». Я сказала, что мы обсудим это утром, и заснула озабоченная. Будут проблемы. Возможно, мальчик привязался к тем, кто им занимался, к своим друзьям. Ведь там он находился два года. На утро, когда Дима проснулся, первое, что он сказал, было: «Я не хочу в детдом. Там дают кушать маленькие порции, и там нет белого хлеба».

Однажды я попыталась найти и поблагодарить женщину, оставившую нам сообщение о том, чтобы мы взяли Диму. Димина няня дала нам адрес одной из работниц детдома, хорошо относившейся к Диме. Она была уверена, что эта работница оставила нам записку. Я поехала по адресу на улицу Арбат, поднялась по лестнице и позвонила в дверь. Мне не открыли, только женский голос сказал, что я ошиблась адресом. Я спустилась вниз, проверила номер дома и поднялась обратно. Женщина открыла дверь и шепотом пригласила меня внутрь. Она была еврейкой. Она рассердилась на Димину няню, что та дала мне адрес, и объяснила, что записку оставила нам ее сестра, которая работала в детдоме. Она знала, как Дима страдает от антисемитизма и, желая ему помочь, нашла нас и оставила записку. Это была неосторожность с ее стороны. Женщина боялась, говорила шепотом, чтобы «стены не услышали». Она боялась, что мой визит может им повредить, и просила меня забыть их адрес и больше никогда здесь не появляться. Им не нужна благодарность, ее сестра не должна была ездить к нам, людям, связанным с арестованными НКВД.

Я была студенткой третьего курса пединститута; не посещала лекции полгода, но должна была сдавать экзамены на последнем семестре и начать посещать лекции на четвертом курсе; сдать государственные экзамены и получить диплом учителя истории в средней школе. Диму мы взяли в августе, а 1 сентября – начало учебы во всех учебных заведениях Советского Союза. Наша соседка из соседней квартиры нашла для Эрика няню – свою восемнадцатилетнюю племянницу Олю из белорусской деревни. Диму я устроила в детский сад при институте, предназначенный в основном для детей студентов, делающих кандидатскую диссертацию. Михаил каждый день выходил рано утром в магазин, чтобы первым купить дефицитные продукты, например сливочное масло, и успеть на работу на завод. Штрафы за опоздания были строгими: за опоздание на 20 минут на шесть месяцев лишали 25 процентов зарплаты. Это называлось «шесть-двадцать пять». Магазин был в 10–15 минутах от места жительства, около завода. Тротуаров не было, и ноги весной и осенью увязали в болоте. Мои подруги-студентки, пришедшие на день рождения Эрика, жаловались нам на тяжелую дорогу от трамвая до нашего дома, так как снег уже начал таять.

1 сентября 1939 года я вернулась на студенческую скамью, на последний курс в пединституте.

Летом Симина семья обычно выезжала на дачу. Каждый год они снимали домик в деревне, но всегда в новом месте.

Однажды Сима пригласила меня к себе на дачу, и я хорошо помню, как мы сидели на скамейке в глубине большого сада, вдалеке от дома, чтобы никто, не дай Бог, не услышал нашего разговора. Говорили мы о положении в стране, пытаясь понять, что же у нас происходит. Где правда, а где ложь? Как это может быть, что так много заслуженных, преданных коммунизму людей вдруг оказались «врагами народа»? Они до революции боролись в подполье, подвергались арестам, вели борьбу с царской властью, делали эту революцию, воевали на фронтах Гражданской войны. И вдруг после победы над самодержавием и всякими там буржуями, уже в мирное время, оказались злостными врагами советской власти, за которую так долго сражались, и опять попали в те же тюрьмы, где сидели при царе. Почему так случилось, что люди, фанатично преданные коммунистической идее, сподвижники Ленина, угодили в тюрьмы, а многие даже были расстреляны?

Страшно было, но закрадывалась чрезвычайно опасная мысль, что эти люди не виноваты. И тогда мы попадали в глухой тупик: «Что делать? Как жить дальше? Кому верить и доверять?» Ответов тогда у нас, конечно, не было. Не могли ответить на эти вопросы не только мы с Симой, но и умудренные опытом люди намного старше нас.

Мне вообще тогда было трудно разобраться в том, что происходит. Я прибыла из коммунистического подполья глухой английской колонии, и моя молодая голова была забита наивными коммунистическими идеалами, которыми меня напичкали старшие товарищи по подполью еще в Палестине.

До поступления в институт я продолжала хранить эти идеалы и твердо в них верить. В институте подавляющее большинство студентов были комсомольцами, детьми рабочих, крестьян и мелких служащих. В основном они, так же как и я, были идеалистами и слепо верили своей родной, единственной, коммунистической партии. И похоже, эти чувства были тогда искренними. Я поступила на престижный в то время исторический факультет, где, как я уже писала, училось относительно много студентов – детей высокопоставленных правительственных и партийных чиновников. Так вот они тоже в большинстве своем были тогда идеалистами.

Мне всегда было тяжело устраиваться на работу. Несмотря на то что с ранних лет мне все приходилось решать самой, процесс трудоустройства давался мне с огромным трудом. Виной тому, я думаю, была моя природная стеснительность, особенно в ситуациях, когда приходилось ходить и унизительно что-то выпрашивать, заискивающе заглядывая в глаза, часто очень глупым, недалеким людям, от которых в какой-то мере зависела моя судьба. Мне всегда казалось, что я выгляжу хуже всех и говорю с еврейским акцентом, хотя проблем с русским языком у меня не было. Часто мне казалось, что я не смогу хорошо сделать то, что так легко делают другие. Возможно, пониженная уверенность в себе была у меня от рождения, но я все-таки думаю, что большую роль играло отсутствие правильного воспитания в раннем детстве и юности. Да и откуда было взяться такому воспитанию в годы Гражданской войны и тяжелой жизни в Палестине!

А затем я вообще оказалась выброшенной из родного гнезда и оторванной не только от родителей, но и от родной земли. И это, пожалуй, самое главное. Недостаток уверенности в себе ощущает любой эмигрант, в каких бы условиях он ни находился. А я всю жизнь была эмигранткой. В большинстве своем некоренные евреи Палестины совершали одну эмиграцию или, как говорят, алию. Я же делала это дважды, с промежутком в сорок лет. А между этими радостными событиями испытала вдобавок еще и одно трагическое – депортацию в юном, почти детском возрасте. Можно сказать, что мы с Мишей были трижды эмигрантами, а если точнее, то один раз депортантами и дважды репатриантами.

Я читаю письма отца Михаила, Израиля Богомольного, и воспоминания его матери; они прожили интересную, полную страданий и невзгод жизнь. К сожалению, об этом сохранилось только несколько страниц. Я читала записи моего дяди Мордехая; к великому сожалению, он начал делать их слишком поздно. Поэтому мне очень важно написать эту книгу. Я пишу на иврите, поскольку делаю это для всех членов моей семьи: для сыновей, внуков, для моих сестер и брата.

Эрику минуло три месяца, я растила его в соответствии с рекомендациями врача. Детским врачом была хорошая подруга Сали Сара Чечик. Она учила меня всем премудростям ухода за младенцем: как его кормить, как одевать и даже как варить манную кашу и готовить творог для ребенка. Я хорошо помню, как я перед лекциями в институте по часам варила манную кашу, помешивая ее ложкой, чтобы не было комков. Я читала тогда очень редкие книги по уходу за ребенком и старалась соблюдать все рекомендации. Научилась готовить морковный сок, и он стал нашим главным источником витаминов, так как других овощей и фруктов не было. В три месяца мы начали давать Эрику морковный сок, и он перестал кричать и плакать.

Сын рос и развивался очень хорошо. Я взяла полугодичный учебный отпуск для подготовки к государственным экзаменам и дипломной работе. Понятно, что у меня в общем-то было не много времени, но работу я написала и успешно сдала экзамены. Я получила диплом учителя истории, дающий право на преподавание этой дисциплины в средней школе.

Меня направили в районную среднюю школу, находившуюся в нашем районе, недалеко от дома, где мы жили. Срочно потребовалась няня для сына. Моя соседка порекомендовала мне свою племянницу, проживавшую в деревне где-то в Белоруссии. Я тут же согласилась. Няня оказалась девушкой восемнадцати лет. Через несколько дней она приехала из деревни и начала ухаживать за Эриком. Она поселилась у нас в комнате, где мы проживали уже втроем.

По ночам мы ставили для нее посреди маленькой комнатенки кровать-раскладушку, и свободного места больше не оставалось. Так эта девушка, которую звали Олей, стала жить с нами. Это позволило мне наконец приступить к работе.

С появлением Димы проблема жилья стала просто катастрофической. В нашей крошечной комнате не оставалось буквально ни единого квадратного сантиметра для Диминой кровати, но мы все-таки нашли оригинальное решение этой нелегкой задачи – Дима спал на столе. Решение было тем более удачным, что нам не пришлось тратиться на покупку новой кровати. Правда, позже Сара Чечик передала нам Димину кроватку. После ареста Сали Саре удалось забрать кое-что из ее мебели, которая хранилась у Диминой няни в сарае. Эта няня была хорошей женщиной и ухаживала за Димой почти до трехлетнего возраста.