Чтение онлайн

Диме же потому, что он был очень подвижным, энергичным мальчиком и обладал большой врожденной склонностью покушать. Я, как могла в тех условиях, старалась его подкормить. Иногда не удавалось, и я видела, как он тяжело это переносит.

А вообще, я, вероятно, обладала замечательным качеством, которым, я уверена, обладают все еврейские мамы. Это свойство моего организма заключалось в том, что когда я видела, как с аппетитом едят мои дети, то чувствовала, что тоже становлюсь сытой, и голод отступал.

Тем не менее все мы за первые две зимы превратились в ходячие скелеты – кожа да кости. Особенно у меня сжималось сердце, когда я смотрела на Диму. Он был постарше, больше двигался, и еды ему явно не хватало. Когда мы его иногда купали, было страшно на него смотреть. По его телу вполне можно было изучать анатомию – каждая косточка выделялась. Смотреть на это детское тельце без слез было невозможно.

У меня сохранилась фотография Михаила того времени – изможденное, измученное лицо, и теперь я могу сказать, что выглядел он не лучше узников нацистских лагерей уничтожения, фотографии которых я видела в музее «Яд ва-шем» в Иерусалиме.

Зимой, если было не очень холодно, погода в Томске была довольно приятной, особенно когда небо было чистым и светило яркое солнце. Деревья, в основном огромные сосны, были покрыты большими снежными шапками. И на сердце становилось как-то спокойней, появлялась и усиливалась надежда, что мы обязательно переживем эти тяжелые времена, и все у нас будет хорошо.

У меня всегда был румянец на щеках, то ли от мороза, то ли просто от природы. Однажды ко мне в гости пришла одна знакомая женщина. Миша только привез угля, и я решила растопить печь, чтобы согреть детей, а заодно и гостью. Когда стало тепло, я сняла зимний ватник, который всегда носила, и женщина удивленно воскликнула: «Какая же ты худая! По твоему лицу я думала, что вы очень хорошо питаетесь, и зашла к вам с большой надеждой, что меня угостят. Теперь я вижу, что ошиблась». Мы горько рассмеялись, и вскоре она ушла.

Даже здесь, «в глубоком тылу», вдалеке от центральной власти, антисемитизм очень сильно давал себя знать. Многие работники завода, в большинстве своем некоренные москвичи, основательно пропитались им. Иногда повод, подогревающий это низменное чувство, давали сами евреи. Все, конечно, зависело от уровня культуры, интеллекта и, в конце концов, от жизненной позиции.

Среди многотысячного коллектива нашего завода было немало энергичных людей, знавших, где и кому можно продать золото и различные драгоценности, которые они смогли привезти из Москвы, и делавших на этом неплохой бизнес. Жили они по меркам военного времени неплохо, во всяком случае не голодали, как мы. В этом мы с Мишей не видели ничего зазорного: до войны люди жили состоятельно, смогли купить и привезти свои драгоценности сюда, а теперь их продают. Что же тут предосудительного? Но многие считали иначе, и я думаю, что настоящей причиной была все-таки примитивная зависть к людям, живущим лучше их. Ну а уж если они евреи, то тут и анализировать не надо.

Ради справедливости надо отметить, что, конечно, были и евреи-спекулянты, или, как их назвали бы теперь, посредники, для которых в это жуткое время покупка и перепродажа золота была основным средством, я бы сказала, очень безбедного существования. Они не работали по двенадцать и более часов в сутки, не ютились в холодных квартирах, были относительно молоды и здоровы, но тем не менее не воевали и даже в тылу ничего не делали для победы.

Такие люди были мне несимпатичны, но их национальное происхождение, естественно, было здесь ни при чем. Однако простой заводской люд смотрел на них иначе, именно так, как требовала уже почти официальная антисемитская пропаганда, и это было самое печальное.

Да, были и такие евреи, но и русские, между прочим, тоже. Мы же к ним не имели никакого отношения и знали об этом бизнесе только понаслышке, жили на свою зарплату и в принципе из общей массы не выделялись, хотя, если откровенно, были семьи, бедствовавшие больше нас.

На наше счастье, Михаил хоть и каторжно работал при постоянном огромном нервном напряжении, но все-таки всю войну был с нами. Конечно, за четыре военных года в нашем поселке умерли много людей от голода, болезней, несчастных случаев, но, бесспорно, на фронте было во много, много раз вероятнее погибнуть. И я благодарила Бога за такое счастье.

К первой военной весне нам выделили участки земли для выращивания овощей и зелени. Я как-то сказала своей русской соседке, что тоже хочу выращивать овощи и посадить картошку. Она удивленно посмотрела на меня и на полном серьезе спросила: «Зачем это тебе? Разве евреи тоже голодают?» Что я могла ей ответить?

Не могу сказать, что мы с Мишей ощущали антисемитизм на заводе в близком мне окружении. Это были в основном инженеры и высококвалифицированные работники, коренные москвичи с устоявшейся культурой и весьма образованные. Как я уже писала, почти до самого начала войны мы вообще не знали в Москве, что такое «антисемитизм». Зато большинство местного населения, жителей Томска, томичей, открыто проявляли свои антисемитские чувства. Выражения: «пархатый жид», «вонючий жид» и тому подобное, мы слышали довольно часто и от взрослых, и от детей, особенно в длинных очередях за хлебом.

С Мишей работал инженер-еврей, очень известный московский математик, который занимал должность начальника расчетного отдела, где велись все самые сложные расчеты подшипников для авиации. Его русская жена с ребенком отказалась ехать с ним в Томск и осталась в Москве, а он так и не смог приспособиться к тяжелым бытовым условиям эвакуации, хоть и получал большую зарплату и имел кое-какие льготы, которых у нас не было. Он был изнеженным, единственным ребенком каких-то очень известных в Москве людей. С детства его считали вундеркиндом. Вероятно, таким он и был, но его совершенно не приучили к физическому труду. В Москве он занимал значительную и хорошо оплачиваемую должность, и, конечно, его семья ни в чем не нуждалась. У них всегда была няня для ребенка и домработница, которая выполняла все домашние дела. И тем не менее супруга предпочла остаться в Москве, хотя немцы были совсем рядом, вместо того чтобы поехать в Сибирь с мужем, в которого, вероятно, не очень верила.

Этому инженеру тоже выделили участок земли, к которому он долго боялся даже подойти. С большим трудом математик все-таки смог соорудить что-то наподобие грядки. Но участок его выглядел, как злая карикатура: довольно большой кусок земли, весь заросший сорняками, а посередине, как пролысина, торчала его уродливая грядка. Все он делал как-то неумело, медленно, с плачевным результатом. Понятия о сельском хозяйстве он, конечно, не имел, как и многие из нас. Но горе его было в том, что за четыре года эвакуации он так и не постиг этой науки, хоть его математика была намного сложнее.

Он являлся постоянным объектом злых антисемитских насмешек наших соседей-томичей. Впрочем, «недотепой» он был и в других бытовых делах. Конечно, такие евреи, при всем нашем уважении к этому несчастному инженеру, тоже в общем-то подогревали антисемитизм среди простого сибирского люда.

Мы с Михаилом тоже не имели никакого опыта работы на земле, но желание как-то улучшить наш скудный рацион и регулярный тяжелый труд давали неплохие результаты. Михаила соседи по участку даже прозвали «трактор», так усердно он обрабатывал землю и растил урожай.

Как-то в марте, когда Михаил опять находился в длительной служебной командировке в Новосибирске, рабочий комитет завода вдруг решил навести порядок на земле, которую нам выделили.

Было принято решение, что если до середины апреля, числа я уже, конечно, не помню, владельцы участка не подготовят его к посеву, то земля будет изъята и передана другому хозяину.

Мне ничего не оставалось, как рано утром, еще до восхода солнца, выйти с Димой и Эриком на полевые работы. Я усадила детей на скамейку и приступила к обработке участка. Нужно было его вскопать при помощи обычной лопаты. Земля была довольно мягкая, но наш участок находился на склоне холма, и копать было не легко. Работала без перерыва, при этом приходилось присматривать за детьми. Во время копки я заметила, что какой-то высокий мужчина все время с интересом наблюдает за мной. Поначалу я не обратила внимания, но он продолжал посматривать в мою сторону, и я решила спросить, что он от нас хочет. Мужчина подошел и представился, сказав, что он из соседнего пригородного поселка, а смотрит на меня потому, что впервые видит, чтобы еврейка так тяжело работала на земле. Я ему ничего не ответила, и он ушел. По существу, это был комплимент, хоть и не в очень приятной форме. Но мне нужно было кормить детей и продолжать работать, так что тогда я не придала этому никакого значения. И только спустя почти полвека этот мелкий эпизод, подчиняясь странным зигзагам памяти, вдруг отчетливо всплыл в моем сознании.