Чтение онлайн

Надо было иметь такую необычайную силу любви, как у Елены, чтобы выносить эту жизнь.

Через год с небольшим Нюша умерла. Бальмонт был у нее на похоронах. Смерть ее была для него не таким большим ударом, как я ожидала и боялась. Бальмонт не писал мне уже в то время. Сношения наши с Францией прекратились. Я не имела оттуда больше вестей.

Только этим летом я узнала из письма к моим знакомым из Лондона, что «Бальмонт умер в конце 1942 года от истощения и крайне тяжелых условий жизни».

Я представляю себе, что это было по взятии Парижа ненавистными Бальмонту немцами.

Вот Судьба.

На днях узнала из письма Веры Алексеевны Зайцевой из Парижа о том, что Константин Дмитриевич Бальмонт скончался 23 декабря 1942 года в 4 часа утра под Парижем, где жил в «Noisyle-Grand», от воспаления в легком.

Могила К. Д. Бальмонта и Е. К. Цветковской

Веру Алексеевну вызвала Елена Константиновна Цветковская. Это было 23 декабря; Бальмонт был уже без сознания. В тот же вечер Вера Алексеевна получила телеграмму о кончине Константина Дмитриевича.

Отпевали Бальмонта в церкви при «Русском Доме». Похоронили в «Noisy-le-Grand». На похороны приехали Юргис Балтрушайтис с женой, Борис Константинович Зайцев с женой и еще несколько человек близких.

Елена Константиновна Цветковская умерла через два месяца, 12 февраля 1943 года, от воспаления в легком.

В начале января 1944 года умер Юргис Балтрушайтис от воспаления в легком.

Мария Ивановна Балтрушайтис и Вера Алексеевна Зайцева собирались поставить памятник на могиле Бальмонта, чтобы могила его не затерялась.

Е. А. Андреева-Бальмонт. 1940-е гг.

В начале нашей совместной жизни с Бальмонтом мы редко расставались с ним. А если разъезжались, даже на короткий срок, писали друг другу ежедневно. Когда же он уезжал надолго в Мексику, Египет, он тоже писал мне часто и большие письма. Отрывки из этих писем, касающиеся общеинтересных вопросов, описания стран, его мыслей и впечатлений от них, я отдавала в печать в «Весы» и другие журналы.

Все письма Бальмонта — их было сотни — я бережно хранила у себя. Когда в 1914 году я уехала из Парижа, где мы тогда жили, я отдала весь свой архив на хранение в банк «Cr'edit Lyonnais» [156] . Оттуда, через год, Бальмонт достал его по моей просьбе, но, так как переслать в Москву во время войны нельзя было, он оставил его у себя, верно. Что он с ним сделал — не знаю, как не знаю, что стало со всеми бумагами Бальмонта. Среди них должны быть и записные книжки Бальмонта, в которых он с 1893 года записывал все стихи, что писал. Книжек этих должно быть не меньше пятидесяти, я думаю. Бальмонт носил всегда одну в боковом кармане. Когда кончалась одна, он брал другую. Все они были в кожаных темных переплетах, одинаковые по виду и формату.

Из огромного количества писем, полученных мною от Бальмонта со всех концов света, у меня сейчас сохранилось случайно несколько писем от 1904 года, когда он уезжал из Парижа в Барселону на неделю. За эти дни я получила от него 7 писем и 5 телеграмм.

И затем уже все письма с 1914 года, когда я уехала из Парижа в Россию, а Бальмонт остался там из-за войны на 1914–1915 годы.

Часть 1916 и 1917 годов мы провели вместе в Москве. Бальмонт уезжал в эти годы в поездки по России: на Кавказ, в Сибирь, Японию. Оттуда его письма ко мне.

Весной 1917 года я уехал на Урал, в г. Миасс, куда он писал мне в продолжении четырех лет. Я не могла вернуться оттуда в Москву из-за гражданской войны.

Бальмонт уехал без меня в 20-м году за границу. И оттуда писал мне до 1934 года.

В моих «Воспоминаниях о К. Д. Бальмонте» я подробно говорю об этих письмах.

8 июня 1904. Тулуза

Здравствуй, милуня. Утро серое, скучное. Отдаю себе отчет, что мог бы в данную минуту видеть не ястребиное лицо моего соседа с сигарой во рту, а твое лицо, и невольное чувство тоскливости окутывает паутиной. Ну, ничего. Дорожная неизбежность. А что ты? Сейчас 9 часов. Ночь прошла отлично. Удалось спать все время, с малым дивертисментом в виде непроизвольных толканий некоторой старушки и о некоторую старушку. Решил, доехав до Жерон, не останавливаясь, проехать в Барселону. До свидания, дружок милый. Не скучай и не беспокойся. Напиши поскорее. Не урезывай себя в покупках, пожалуйста. Поклоны Елене и Максу {97} . Целую тебя и люблю. Твой К.

10 июня 1904. Барселона

Катя милая, я телеграфировал тебе сегодня. Умоляю тебя приехать или попросить приехать Елену, если ты не можешь. Я оплачу расходы. На меня напала тоска. Я не могу быть один. Ради Бога, не покинь. Барселоной восхищен. Красиво, ново. Милая Катя, отзовись. Я тоскую. Люблю тебя. Прости, что мало пишу. Твой К.

11 июня

Милая Катя, мне мучительно жаль, что я уехал один. То красивое, что я вижу, только ранит меня, некрасивое ранит вдвойне. Я уехал бы тотчас же обратно в Париж, но маленькое несчастье задерживает меня: я выронил из записной книжки мой чек. В «Лионском кредите» мне сказали, что это не означает утраты денег. С проволочкой я их получу. Но как? Я не знаю. Мне сказали, чтобы я написал об этом в Париж и в Москву. Если [это письмо] тебя застанет, пожалуйста, сходи в «Cr'edit Lyonnais» и спроси. Во всяком случае, я телеграфировал Полякову, чтобы он выслал мне денег, и надеюсь, что через несколько дней можно будет уехать…

Сейчас подали телеграмму. Какое мучение. Я мучаю тебя и мучаюсь сам. Я могу получить деньги только в понедельник или во вторник. Неужели я тебя не увижу? Катя, прости огорчение, но я сам тоскую. Я здоров тем не менее.

Катя, не тревожься. Я люблю тебя. Тотчас же по получении денег вернусь в Париж и оттуда в Москву или в Курск, куда мне назначишь. Завтра иду смотреть бой быков. Может быть, в понедельник можно будет уехать. Катя, целую тебя. Милая, милая, я люблю тебя. Твой К.

11 июня

Катя, милое счастье, если бы ты знала, какую боль вызвало во мне это слово impossible [157] . Мое легкомыслие преступно и не знает границ. Я не давал себе точного отчета, что я не увижу тебя до встречи в России. Мне так больно, что я уехал один. Никогда больше не повторю подобной вещи. Я вижу твое лицо, твои милые глаза. Сердце дрожит, я люблю тебя, и нет тебя со мной. Все теряет смысл без тебя, мир — жестокая панорама. Люди страшны, они мне страшно чужие. Я буду считать дни до встречи с тобой и буду любить, лелеять тебя, когда мы увидимся. Милая, не кляни меня, люби меня! Без тебя мне смерть и гибель.