Чтение онлайн

К. Д. Бальмонт. 1926 г. Письмо К. Д. Бальмонта Е. А. Андреевой-Бальмонт на обороте фотографии

Как, верно, очаровательно сейчас в русском лесу, в русской деревенской глуши. Вот где я бы хотел быть. Я и ухожу туда мыслью часто, часто. И когда мысль дойдет до каких-то зеленых пределов, пересеченных озерной водой, в душе рождаются стихи, и я чувствую, что моя связь с Россией слишком глубока, чтобы из-за стольких-то лет отсутствия она могла сколько-нибудь ослабеть. Нет, она углубляется в моей разлуке, а не слабеет, как все в душе становится углубленнее, когда проходишь путь «от полудня до звездной ночи».

В последние, тридцатые годы Бальмонт отвращается от западных литератур и полностью обращается к славянским. Может быть, это было вызвано его тоской по родине, по России.

Он знает и любит польский язык, теперь принимается за изучение чешского, литовского, болгарского, сербского. Одолев их, он объезжает все эти страны, живет там месяцами, знакомится с населением. Многих писателей и поэтов этих стран он знал еще раньше, переписывался с ними. В 1927 году его приглашают в Варшаву. Его считают там своим. «Я вижу, что у меня много братьев, нашел-таки я братьев на Земле». Он едет не без страха разочароваться. Но попадает к полякам как к родным. «Ласка, вежливость, гостеприимство, понимание и отличное знание, что я сделал и что я люблю». Он проводит обворожительные недели в Харсиде, в Закопане. В Татрах гостит у поэта Каспровича. Он говорит совершенно свободно по-польски. Пишет польский очерк о Каспровиче как о поэте польской народной души… Его печатают, и поляки восхищаются его польским языком. И во всех славянских странах Бальмонта знают и любят как поэта. Эти последние годы он «тонет» в славянских литературах. Ему близко восприятие природы, он находит у этих поэтов строки, точно совпадающие с его. Он готовит книгу «Чешские поэты». Переводит с хорватского драму Ловриза. В поэме, посвященной ему, Бальмонт называет себя «Брат братьев». Затем он погружается в изучение самого для него интересного языка, литовского. Он страшно им увлечен, пишет много об этом «древнейшем языке, брате санскритского». «По напевности и по страсти к мелодии гласных (по шесть гласных рядом) я могу его сравнить только с самоанским…»

И в Париже он выступает с лекциями в Сорбонне: «Народные песни Литвы и Славии», «В Раздвинутой Дали» и «Литовская песня в сопоставлении со славянской». Затем едет в Хорватию — Белград, Софию. В сентябре этого же, 1928, года он приступает к составлению четырех сборников: «Песни и сказки Литвы», «Чешские поэты», «Народные песни Сербии и Хорватии», «Болгарские народные песни».

Его поездки в эти страны зависят не только от него: ему хочется в Литву, но там ежеминутно может вспыхнуть война с Польшей. Его зовут в Хорватию, но она во вражде с Сербией. Ему каждый день можно устроить поездку в Болгарию, но она внутренне разорвана. «Ты знаешь, как мне ненавистна ненависть и как я задыхаюсь от воздуха распрей», — пишет он мне.

Одно его письмо ко мне из Софии начинает так: «…из далеких пишу тебе стран, неизъяснимо мне милых, ибо все здесь похоже на Россию — и благовест, и пашни, и улыбки, и язык. Я овеян лаской, вниманием и любовью, каких не знаю уже давно-давно. Я изъездил Балканские горы. Я вспоминал и Кавказ, и Крым, и Харенду, и снова наши русские дали и шири…»

Возвращается он из этих поездок не в Париж, который перестал выносить, а на берег моря: то под Бордо, то в Бретань, где живет большую часть года, в Париж ездит только по делам своим книжным и писательским и на выступления. Он снова и снова убеждается в том, что «не создан для города». «Я устроен так, что ни в каком городе ничто не могу ощущать, кроме дьявольщины и невозможности жить. Лишь в деревне жить могу, где лес, где поля и сады, где виноградники и Море… О, до чего я ненавижу городских людей, как они глубоко мне противны своими грубыми, лживыми, озлобленными, надутыми лицами. И как я мгновенно делаюсь несчастным и потерянным, d'esorient'e [155] , очутившись на бездарной улице с ее казенными зданиями, кошмарными магазинами, раззолоченными отелями, наглыми автомобилями. Я слушаю сейчас лесную тишину, в которую входит гул Океана, ни на минуту не нарушая ее, хоть ни на одно мгновенье не прерывается взрывчатый рокот морского прилива».

K. Д. Бальмонт. 1937–38 гг.

К. Д. Бальмонт и Е. К. Цветковская

И он все больше и больше втягивается в «деревенскую жизнь»: встает рано, качает воду, поливает цветы, ходит в лес за сухими сосновыми ветками, за шишками, находит грибы, с гордостью нагружает свою кошелку «и с чувством удачливого охотника» возвращается домой. Иногда ему удается принести длинные смолистые ветви или даже небольшое дерево. И ему представляется, что в этой жизни есть что-то первобытное. «Не мой лес, а собирай хворост и ветки кто хочет». Он тотчас же мечтает делать «предивные запасы» на зиму. Первые годы он довольствуется хозяйским садиком, что около его виллы, любуется мимозами, белой акацией, розами. А потом сам сажает цветы и очень увлечен. «Выращивать растения — это так радостно и увлекательно». Об огороде он пока только мечтает, до него не доходят руки. Он разводит цветы — подсолнечники, вьюнки, резеду, анютины глазки, настурции, левкои, астры… «Лиловые чаши вьюнков около моего окна радуют меня очень, как живые существа, а дня через три расцветут подсолнечники. Взошло много из тех, что я посадил неделю тому назад. Сажать их (22 сентября) так поздно здесь очень любопытно. Они успевают пройти свой круг и расцветают, но вырастают очень маленькими. Это совсем фейные подсолнечники-малютки… Наши посевы нас тоже радуют. Подсолнечники поднимаются, резеда, маки, душистый горошек, плющ. А настурции уже зацвели, правда, один только цветок».

В каждом письме Бальмонт посылал мне цветы из своего садика: то веточку мимозы, то акации, то листки розы.

Его последнее письмо ко мне было от 28 декабря 1933 года. Он писал мне: «Если не забывать ни на одну минуту, значит любить, я люблю тебя, моя милая и родная. Если в истомлении, засыпая ночью или проснувшись в раннее предутрие, молиться о тебе и думать о моей Беатриче как о светлой защите и радости, значит любить, я всегда-всегда люблю тебя. Моя желанная, без всяких „если“, я люблю тебя, и в этом не кончающиеся свет и неистребимая сила. Без тебя я не был бы самим собой.

Какой я сейчас? Да все тот же. Новые мои знакомые и даже прежние смеются, когда я говорю, сколько мне лет, и не верят (Бальмонту было тогда 66 лет. — Е. А.). Вечно любить мечту, мысль и творчество, это вечная молодость. В этом мы одинаковы с тобой, мой милый Черноглаз. Бородка моя, правда, беловата, и на висках инея довольно, но все еще волосы вьются, и русые они, а не седые. Мой внешний лик все тот же, но в сердце много грусти. Недавнее мое увлечение славянскими странами и Литвой, увы, исчерпалось. Для меня это — мелководье, Египет и Индия много богаче и крепче. Кто меня сейчас особо волнует и увлекает, это Гераклит Эфесский.

В малом отрывке его чую целые миры, и они воплощаются в моей душе. „Воскуряющиеся души всегда становятся разумными“. „От незаходящего никогда — как ускользнуть кому“. „Рулевой всего — молния“.

Из таких лучезарных блестков я строю целые сонаты, полные мудрой звучности и успокоительной гармонии».

Последние годы Бальмонт уже не жил в самом Париже, а в окрестностях его или у моря. Свои деревенские обиталища он часто менял, что было довольно сложно из-за библиотеки, которую он возил с собой. Книги заполняли все пространство в комнате, на лестнице, в передней. И количество книг возрастало с годами.

В конце тридцатых годов Бальмонт пережил свой последний роман. Роман этот был в письмах. Бальмонт никогда не видел ту молодую русскую девушку Таню Осипову, с которой переписывался около двух лет. Она жила в Финляндии, Бальмонт своим уделом был прикован к Франции… И два года они непрерывно обменивались письмами, цветами, стихами. Это была встреча двух родных душ, небывалая еще в жизни Бальмонта.

«Она была поэтесса, и она была моей сказкой», — пишет мне Бальмонт. «Год назад ей чахотка указала скорую смерть. Целый год мою любовь к ней и ее любовь ко мне заколдовывала смерть. Моя воля, моя любовь побеждали ее недуг. Это я знаю из писем ее матери. И казалось, что, победив весну, она спасена. Но внезапно ей стало худо, и она закрыла глаза навсегда, на руках у матери, со словами любви к ней и ко мне. Кроме чувства к тебе, я никогда не знал той высоты и красоты, которые она пробудила во мне. Мне кажется, что мое сердце пробито и опустошено».

Бальмонт долго оплакивал смерть этой юной девушки и посвятил ее памяти строки «Прошла весна», исполненные нежной любви и скорби.

В начале тридцатых годов, 31–32-м, я не знаю определенно, Бальмонт заболел нервной болезнью и провел больше года в лечебнице. Я очень мало или, лучше сказать, ничего не знала, чем именно он страдал, как его лечили. Знала, что очень трудно было его содержать в хорошей частной лечебнице и что только благодаря энергии и настойчивости Елены и Нюши его не перевели в городскую психиатрическую лечебницу, где бы, наверное, Бальмонт сошел с ума. Частная лечебница был очень дорога, и Елена с Нюшей затрачивали все силы на отыскание нужных денег. Они обращались к друзьям и знакомым и к общественной благотворительности. И им удалось устроить его в частный санаторий «Maison de Sant'e», где он находился под надзором врачей. Елена жила там с ним. Вскоре он настолько поправился, что мог поселиться недалеко от санатория на своей квартире, состоявшей из одной комнаты и кухни. Бальмонт долго не мог работать и зарабатывать, и они бедствовали.

В то же время заболела туберкулезом Нюша. Бальмонт навещал ее в больнице недалеко от Парижа, где она лежала. Нюша часто мне оттуда писала и каждый раз после посещения Бальмонта. Она находила, что его очень изменила болезнь. Он утратил свою всегдашнюю живость, предприимчивость, ушел в себя и слабо реагировал на окружающее. Но он по-прежнему много читал на разных языках, но не писал стихов и писем, вообще тяготился писанием и обществом людей. Но его мало кто навещал, и он не любил выходить. Только без Елены он не мог обходиться и требовал, чтобы она всегда была тут. И Елена не отходила от него. Она много болела, стала очень слаба, но о себе, как всегда, не думала. Ее дочь Мирра ей не помощница. Она уж много лет как замужем, у нее много детей и никаких средств. Она бедствует, совершенно не умеет устроиться. Муж ее постоянно в отъезде и не помогает ей. Елена разрывается между Бальмонтом и дочерью, которой помочь тоже бессильна.