Чтение онлайн

Весной 1897 года, когда я был на первом курсе, случилась «Ветровская история». Говорили, что заключенная в тюрьму курсистка Ветрова была оскорблена жандармским офицером. Не перенеся оскорбления, она сожгла себя в камере, облившись керосином. Не знаю насколько верна была эта история, но ее было достаточно, чтобы возбудить все петербургское студенчество. Решено было идти всем в Казанский Собор и демонстративно служить панихиду по Ветровой. Перед собором собрались большие толпы студентов. Уверен, что большинство студентов нашего Института была там. Полиция требовала разойтись по домам. Упорствующие группы отводились в Казанскую полицейскую часть и там переписывались и отпускались. Студенты, не попавшие в часть, на другой день подписывались под заявлением, что они вполне солидарны с арестованными товарищами. Волнения продолжались недолго и за участие в демонстрации, кажется, никто не пострадал. Возбуждение было однако всеобщее и я не помню, чтобы на нашем курсе кто-либо протестовал против демонстрации.

Это были первые студенческие волнения, в которых я до некоторой степени участвовал. Помню, мне попалась в руки какая-то нелегальная книжечка, где была приведена речь Николая II-го, которую он произнес перед представителями от земств и городов по случаю коронации. Замечание о «бессмысленных мечтаниях» меня глубоко возмутило.

Студенческие организации были в мое время запрещены. По нелегально существовало много организаций, главным образом в форме землячеств. Объединялись студенты — выходцы из одного и того же города или губернии. Помню, что к 1898 году составилась порядочная группа студентов и курсисток, окончивших Роменское реальное училище и женскую гимназию. Явилось предложение организовать Роменское землячество. Главным предлогом была взаимопомощь и совместные чтения. Я посетил одно из первых собраний, но оно меня не удовлетворило. Собираться для совместных чтений мне казалось нерациональным. Предпочитал читать самостоятельно и прочел несколько книг по политической экономии и по социализму. Курсы по политической экономии Исаева и Чупрова и «Фабрика» Туган-Барановского не очень меня увлекли. Книга Зомбарта «Социализм и Социальное Движение» и книжка Бернштейна, вносившая поправки в теорию Маркса, понравились мне гораздо больше. Я пробовал читать и «Капитал» Маркса, но никогда у меня не хватило ни энергии, ни времени полностью одолеть это объемистое произведение.

Первое студенческое движение, получившее всероссийское распространение, началось 8-го февраля 1899 года. В этот день годовщины Петербургского Университета произошли беспорядки внутри университета. Потом группы студентов, шедших с пением из университета, разгоняла конная полиция и при этом некоторые студенты были побиты нагайками. Это вызвало всеобщее возмущение студентов. Во всех высших учебных заведениях Петербурга, а потом и провинции, созывались сходки. То же было и у нас в Путейском Институте. Ораторы на сходках оговаривались, что дело идет не о какой-либо политике, а о введении правил, которые не позволяли бы полиции безнаказанно избивать студентов. Наши профессора были на нашей стороне. Профессор Белелюбский опубликовал даже открытое письмо в газетах с протестом против избиений. В результате сходок все учебные заведения постановили прекратить занятия. Забастовка распространилась на всю Россию. Это была новая форма студенческого протеста и правительство вначале не знало, что предпринять.

Потом был призван престарелый генерал Ванновский расследовать дело и выработать правила, которые устранили бы возможность повторения забастовок. Многие считали, что уже один факт назначения комиссии Ванновского является для студентов большим успехом и что забастовку нужно прекратить. Другие считали, что нужно ждать результатов расследования Ванновского. Началась борьба между разными группами студентов внутри учебных заведений. Применялась в некоторых местах химическая обструкция. В Путейском Институте ничего подобного не было. Администрация хорошо понимала настроение студентов. Директор был в непосредственном контакте с министром. Решено было Институт закрыть и выждать, пока страсти улягутся. Политика оказалась успешной. Через несколько недель Институт был открыт. Большинство студентов высказалось за прекращение забастовки и занятия начались без особых осложнений. Никто из студентов Института за забастовку не пострадал. Мудрая и благожелательная к студентам политика нашего инспектора профессора Брандта дала прекрасные результаты. В Университете, где не было такого взаимного понимания, волнения продолжались дольше и некоторые студенты были уволены.

Вторая всероссийская забастовка началась весной 1901-го года, когда я оканчивал Институт. Чем дело началось — не помню, но большую роль в этих волнениях играла сдача бастующих студентов в солдаты. При всеобщей воинской повинности каждый, достигший возраста 21-го года, должен был являться на призыв. Студенты получали отсрочку до окончания курса. Для борьбы со студенческими забастовками правительство решило студентов, увольняемых из учебных заведений за участие в беспорядках, лишить прав на отсрочку. Таким образом уволенный студент сразу же подлежал призыву и если удовлетворял требованиям здоровья, то зачислялся в солдаты. В 1901-ом году эти правила были применены к группе бастовавших студентов, что вызвало среди студентов большое возбуждение. Опять начались повсеместно сходки и забастовки. То же происходило и у нас в Путейском Институте. Речи на сходках уже звучали иначе, чем в 1899 году. Уже говорилось о политике и о борьбе с произволом самодержавного правительства. Вследствие забастовок выпускные экзамены пришлось отсрочить и мы получили наши дипломы только в начале июля, вместо конца мая.

В сходках я постоянно участвовал, с большим интересом слушал наших ораторов, но активного участия не принимал и речей не произносил. Обычно голосовал за забастовку и считался студентом левого направления, хотя ни в каких политических организациях не состоял. В то же время студенты, интересовавшиеся политикой, делились на народников и марксистов. Программа народников меня совсем не удовлетворяла. Они мечтали о скором введении социализма в деревне, но, зная крестьян, разговоры о социализме в деревне казались мне несбыточной фантазией. Марксисты вводить социализм в деревне не собирались и строили свои надежды на городском пролетариате. Это казалось мне более приемлемым.

Сочувствуя левым, я изредка оказывал им услуги. Приходилось иногда хранить их литературу или участвовать в приготовлении их гектографированных резолюций и воззваний, с которыми часто был не вполне согласен. Обращение к рабочим, где возбуждалась ненависть к владельцам, к буржуазии, мне совсем не нравились. Меня интересовала борьба за демократические начала, за политические свободы, а введение социализма казалось мне делом отдаленного будущего. Пока что я считал необходимым поддерживать интересы слабых, насколько это было возможно в рамках существующего строя. Помню, во время летней практики, ознакомляясь с условиями сдачи подрядов, я нашел несколько пунктов, защищающих интересы рабочих. Были, например, требования относительно удовлетворительного жилья для рабочих и удовлетворительной пищи. В связи с этим я причинял немало хлопот подрядчикам. Инженер меня в этом всегда поддерживал, хотя и указывал, что в условиях постройки далеко не всегда все условия могут быть строго выполнены.

В то время, для борьбы с пьянством в деревне, была мода на устройство чайных с небольшими библиотеками при них. При помощи подписного листа, на котором первым подписался инженер Ремезов, я собрал среди подрядчиков достаточно денег для устройства чайной в Маночиновке и библиотечки при ней. Это, конечно, были все маленькие дела. Но я был полностью увлечен моими техническими задачами и постройками и не думал отдавать всю свою энергию общественным делам и политике, как то предполагали делать кое-кто из моих товарищей левого направления. Меня относили к разряду сочувствующих.

Летом 1900-го года открывалась в Париже всемирная выставка. Наше министерство путей сообщения принимало в ней участие. Предполагалось, что некоторые из наших студентов, хорошо знающих иностранные языки, будут привлечены для обслуживания путейского отдела на выставке. Я был в то время студентом четвертого курса. Не имея нужных знаний языков, я не мог расчитывать на командировку в Париж. Но мне очень хотелось побывать заграницей. У меня составилась небольшая сумма денег от летней практики. Отец тоже поддержал мой план и дал сто рублей на поездку. Имея около двухсот рублей и бесплатный билет до границы, я отправился в начале августа в Петербург и оттуда с двумя товарищами, Рыниным и Радловым, в Париж.

Путешествие произвело на меня огромное впечатление. Ехали через Вержболово-Берлин-Кельн. Разница между Россией и Германией действительно была резкой. Мы как будто въезжали в совершенно новый мир. Уже на первой немецкой станции — Эйдкунен — меня поразила чистота, порядок и великолепный прусский жандарм. По Германии ехали в третьем классе, но какая чистота! Уже вечерело, но еще было видно. Я положительно прилип к окну. Все было ново. Поезд шел быстрее, чем у нас. Русской широкой полосы отчуждения тут не было. Непосредственно у железно-дорожного полотна начинались обработанные поля, разделенные прямыми линиями, как шахматная доска. Ни кусочка необработанной земли. Все использовано. Тут применялось не наше трехпольное, а интенсивное многопольное хозяйство! Дома фермеров — кирпичные, крытые черепицей. Все постройки в полном порядке. Мы часто пересекали шоссейные дороги, железные дороги, каналы. Тут была густая сеть различных путей сообщения. Так простоял я у окна до поздней ночи. Пассажиров было мало и мы прекрасно заснули не раздеваясь, вытянувшись на деревянных лавках. В то время особых удобств для хорошего сна не требовалось!

Рано утром подъехали к Берлину. Вот Штеттинер Бангоф, Александер Платц, и наконец, Фридрихштрассе, где нам нужно выходить. Тут все привыкли к приезжающим русским, но знающим, как следует, немецкого языка и мы сейчас же оказались в руках мелкого комиссионера, который привел нас в частную квартиру, недалеко от вокзала. Очевидно, господа на лето куда-то уехали и прислуга при случае сдавала комнаты. Квартира показалась нам роскошно обставленной. Мы удобно разместились. Платили по 2 марки в день каждый. Наскоро напившись чаю отправились осматривать город. Все поражало своим блеском и великолепием. Витрины магазинов на Фридрихштрассе и на Унтер-ден-Линден показались нам более красивыми и богатыми, чем петербургские. Цены на все предметы казались более низкими. Впрочем, у нас денег было мало и мы ничего не покупали. Большую часть времени проходили по улицам. Но побывали и в картинной галерее и в некоторых музеях. После Петербургского Эрмитажа картинная галерея не произвела особого впечатления. Но улицы, нарядные трамваи вместо наших ободранных конок, хорошо одетая масса людей, блестящие кафэ — все это было ново и поражало нас! Так мы провели три дня.