Чтение онлайн

Мы начали с Берлина, где тогда была в процессе постройки городская железнодорожная сеть. Особенно нас заинтересовал сложный треугольник пересечения линий у Потсдамского вокзала и мы его основательно изучили. Из Берлина отправились на постройку Дортмунд-Эмского канала. Нам дали возможность ознакомиться с крупнейшими его сооружениями. Нас особенно заинтересовало «хэбе-верк» — сооружение для подъема судов из одного уровня канала в другой. Этим уменьшалось необходимое число шлюзов.

Из Дортмунда мы отправились в Кельн и оттуда пароходом в Кобленц. Тут мы остановились на три дня и совершили несколько экскурсий. Давно забыл я об инженерных сооружениях, которые мы посетили, а эти три дня в Кобленце хорошо помню. Я вырос в деревне. Город всегда оставался мне чужим. Для меня всегда было большим наслаждением выйти за город — в лес или в поле. Помню мы поехали в Баккара на горном берегу Рейна. Осматривали какие-то руины. Потом ездили в Лорх, где происходит действие Тургеневского рассказа — Ася. После этого посещения я не раз перечитывал Тургеневский рассказ. Посещение Рейнского городка сразу придало какую-то особенную яркость этому рассказу.

После Кобленца и Франкфурта мы отправились в Швейцарию. Здесь купили сезонные билеты на две недели и провели время в постоянных разъездах и в посещениях гидравлических установок и электрических железных дорог. Их тогда было немного. Помню, мы ездили по линии Станштадт-Энгельберг и по линии Бургдорф-Тун. В то время это были единственные примеры железных дорог с электрической тягой.

В воскресенье решили праздновать, погулять по горам. Отправились из Цюриха в Хергисвиль на Люцернском озере и оттуда начали подъем на Пилатус. Подниматься от уровня озера нужно было около 1,800 метров, но это нас не устрашило. Это было мое первое восхождение на горы. Был жаркий день. Итти нужно было по открытым местам. Одежда наша для горных прогулок была вовсе неподходящая. Наши крахмальные воротнички совсем раскисли, но мы не падали духом. Где-то недалеко от вершины мы позавтракали и двинулись дальше. Но тут погода нам изменила. Быстро собрались тучи и когда мы достигли цели, ничего уже нельзя было видеть, — даром карабкались. Пришлось спускаться назад. Это было куда легче, чем подыматься. Вдруг началась гроза. Мы сначала спрятались в какую-то впадину, но туда откуда-то прорвался поток воды и мы моментально промокли до нитки. Больше не стоило прятаться и мы под дождем сбежали вниз. Внизу все было сухо и публика на пароходной пристани с недоумением смотрела, как с нас, насквозь промокших, текут ручьи.

На другой день мои дела были плохи. Единственный костюм, в котором я путешествовал, был очень невысокого качества. При высыхании он так сел, что мне с Бахметьевым пришлось его растягивать, чтобы как-нибудь в него влезть. Воображаю какой у меня был вид! Но тогда об этом не думалось. А теперь, давно уже забыл о посещенных и осмотренных станциях, но Пилатус хорошо помню.

Бахметьев оказался более усердным посетителем станций, чем я. Под конец я стал увиливать от этих посещений. В Женеве не поехал с Бахметьевым осматривать центральную станцию, а отправился разыскивать русскую библиотеку, потом русскую столовую. Ведь Женева тогда считалась центром русского революционного движения и мне хотелось хоть со стороны посмотреть на революционеров. Столовая была бедная и ее посетители плохо одеты. Русским эмигрантам видимо жилось неважно.

После посещения Женевы мы еще быстро прокатились по Северной Италии. Посетили Турин и Милан. А оттуда через Готард проехали обратно в Цюрих. Срок сезонных билетов по Швейцарии окончился и мы, через Вену и Волочиск, двинулись домой, я — в Ромны, а Бахметьев — на Кавказ.

За эту вторую поездку я видел больше городов, посетил больше станций и других сооружений, чем в предыдущую поездку, но все это было сделано наскоро. Ничего эквивалентного посещению постройки Виорского виадука в этот раз я не видал и мои воспоминания не так ярки, как о первой поездке. Просто ездить заграницей уже было недостаточно. Заключил, что в следующий раз нужно ехать с одной какой-либо определенной целью и посидеть на одном месте подольше.

К первому сентября 1901-го года я был уже в Петербурге. Надо было явиться на военную службу.

В то время большинство молодежи было противниками военной службы. Многие разными способами уклонялись от нее. Я никаких мер к освобождению от повинности не принимал и как-то заранее решил, что этот год должен быть просто вычеркнут из моей жизни. Теперь, когда я вспоминаю год службы, я вижу, что этот год был вовсе не потерянным годом и военная служба кое-что мне дала. Во всяком случае опыт был поучительный. Прежде всего здесь я провел год с людьми моего возраста, главным образом выходцами из деревень, в условиях равенства. Это совсем не то, что встречаться с крестьянами своего села, будучи сыном помещика.

Нас было в роте трое вольноопределяющихся, но мне кажется, что только мне одному удалось установить дружеские, равные отношения с солдатами. Начну с нашего фельдфебеля, Петра Васильевича Антоненко. О фельдфебелях и о их несправедливостях к солдатам, об их грубости, взяточничестве слыхать и читать приходилось немало. Я же встретил в лице Антоненко очень сдержанного и спокойного человека, ровного в отношении к солдатам. О каком-либо рукоприкладстве не было и речи. Не слыхал в казарме за время моей службы никаких ругательств, криков, и все это, я думаю, благодаря высокому авторитету Антоненко. Антоненко, вероятно, ничего кроме сельской школы не окончил, но благодаря природному уму и некоторой начитанности, он был головой выше своих подчиненных. Поэтому подчинение получалось естественным путем и угроз наказаниями не требовалось.

У нас с Антоненко установились очень хорошие отношения и я иногда проводил с ним время в разговорах на самые разнообразные темы, но все это в часы, свободные от исполнения служебных обязанностей. В служебное время я был такой же солдат, как и другие. Гвардейские офицеры мало уделяли внимания своим обязанностям и весь порядок в роте и все обучение лежало главным образом на фельдфебеле. Собственно он был хозяином роты, а не ротный командир, которого мы даже редко видели. Антоненко исполнял свои обязанности прекрасно и у него в роте без крика и шума всегда был образцовый порядок. Им был подобран также очень хороший штат унтер-офицеров. Это были не только образцовые служаки, но и милые интересные люди. Под конец я с некоторыми из них подружился.

Началось это с моего украинского происхождения. И Антоненко и те унтера, с которыми я ближе сошелся, были украинцы. В Петербурге в то время уже был заметен, среди студентов с Украины, интерес к украинству. Были не только украинские концерты и спектакли, но были и более серьезные украинские организации, интересовавшиеся украинской политикой. Я всегда считал, что политические задачи России должны быть разрешены в общерусском масштабе и был противником всякого сепаратизма. Но на украинские концерты и спектакли ходил с большим удовольствием. И вот я раз пригласил Антоненко и двух или трех унтеров на украинский спектакль. Шел, кажется, «Запорожец за Дунаем». Спектакль, и танцы малороссийские, и малороссийский разговор кругом — все это произвело на моих военных приятелей ошеломляющее впечатление. Для них все было ново. Они никогда не видели малороссийской пьесы. Они считали, что малороссийский язык — это язык мужиков. А тут вдруг студенты и нарядные дамы говорят на этом языке и танцуют гопака, как у них дома в деревне. Но поют гораздо лучше чем в деревне. Сколько разговоров было после этого спектакля в казарме! С каким нетерпением ожидался следующий спектакль. Наиболее музыкальный из унтеров все подбирал на гитаре слышанные им новые мотивы. Одним словом, украинский спектакль внес какой-то новый дух в украинскую группу моих сослуживцев и помог мне сойтись с ними покороче.

Моему сближению с солдатами помог также мой постоянный интерес к преподаванию. В гвардию выбирают обыкновенно наиболее грамотных и в унтера попадают люди не только хорошо грамотные, но также и с природным умом. Из таких унтеров выходили в Петербурге старшие дворники, полицейские чины, канцелярские писцы. Мне пришло в голову использовать большое количество их свободного внеслужебного времени для более серьезных занятий. Почему, например, не подготовить их в школу десятников, существовавшую в Петербурге? Для этого нужно улучшить их познания по арифметике и дать понятие о черчении, геометрии и о проекциях. Мне было дано ротным командиром разрешение приходить в казармы по вечерам для занятий с солдатами. Составилась группа более грамотных солдат и я начал с арифметики. Этих взрослых людей нужно было учить иначе, чем нас учили, и я с интересом начал придумывать разные методы доказательств, нужных для понимания простых и десятичных дробей. Занятия по геометрии и по составлению проекций были более простым делом. Чертеж многое объяснял без лишних слов. Мои ученики очень старательно работали и очень ценили мою готовность тратить время на их обучение. Эти занятия очень помогли моему сближению с солдатами.

С фельдфебелем можно было говорить и о политике. Можно было критиковать правительство, указывать на несправедливости, на отсутствие политических свобод. За свою 25-ти летнюю службу Антоненко сам испытал немало несправедливости и готов был сам приводить примеры злоупотребления властью. Гвардейское офицерство он, конечно, не уважал. Они определенно не исполняли своих обязанностей и были совершенно невежественны в своей области саперного дела. Без фельдфебеля они шагу не могли сделать. И в то же время фельдфебель все время должен был вытягиваться перед ними и прикладывать руку к козырьку. Но критикуя правительство, он скептически относился к разговору о свободах и не верил в спасительность реформ. Одно он хорошо понимал: чтобы улучшить свое положение и выйти в люди — нужно образование. Старшему сыну он мог дать только среднее техническое образование. Следующий сын окончил реальное училище и по конкурсу поступил в Институт Инженеров Путей Сообщения. Младший позже поступил в Политехнический Институт и учился в моем классе, когда я там преподавал механику. Дочки тоже учились и кажется были на женских курсах. Все учились прекрасно. Как выходцы из нижнего слоя, все были, конечно, в оппозиционных партиях, но коммунистическая программа их не привлекала и во время коммунистической революции они опять оказались в оппозиции и почти все погибли.

Военная служба не только дала мне возможность ближе познакомиться с людьми низшего класса, но принесла и другую пользу. Думаю, что гимнастика и жизнь в палатке в летнее время улучшили мое физическое здоровье и были очень полезны. Я привык к утреннему холоду и к холодной воде. Со времени военной службы у меня осталась привычка делать по утрам гимнастику и обтираться холодной водой. Привычки эти оказались особенно важными при моей постоянной кабинетной работе.

Во время военной службы началась также моя работа при Институте Инженеров Путей Сообщения. Чтобы установить более близкую связь между преподаванием математики и механики с одной стороны и преподаванием технических наук с другой, принято было, по инициативе профессора Брандта, привлекать молодых инженеров, готовящихся к педагогической деятельности, к занятиям со студентами по математике. Идея была правильная, будущие преподаватели технических наук должны более основательно усвоить математику и научиться ее применять. В то же время присутствие инженеров в группе преподавателей математики должно было оказывать некоторое влияние на самый характер преподавания.