Чтение онлайн

С этими мыслями он, вытянувшись на жесткой постели, заснул. И тотчас, едва он смежил глаза, приснился ему узкий, зажатый каменными стенами, длинный коридор, в конце которого стояла Анна и звала его…

Император, когда ему передали ответ Иванко, чуть не захлебнулся от злобы, вся желчь поднялась в нем. Глупый конепас так обнаглел, что позволил себе издеваться над ним, василевсом ромеев, выставил на посмешище перед воинами… Родной камень теперь ему дороже и милее мягкой ромейской постели?! Так пусть и подохнет на своих родных камнях… И этого рыжего кабана он, Алексей Ангел, возвысил до себя, одарил своим именем и любовью! Почему не отравили его, не распяли, когда он переступил порог дворца? Почему не оскопили, когда он только помыслами осквернил его любимую дочь Анну?..

При мысли об Анне василевс совсем разъярился; он вскочил с походного трона и зашагал по шатру. Послы расступились, чтобы не мешать ему.

— В гости меня приглашает?! — скривил губы император. — Хочет, чтобы я по-доброму гостил у него… Он еще меня попомнит… Попомнит! Доброта! Я ему такое устрою, что он и слез своих отереть не успеет… — И приблизившись к послам, Алексей Ангел прошипел: — И вы не отрубили этому конепасу голову вместе с поганым языком его? Трусы!..

Послы лишь виновато хлопали глазами. Василевс вернулся к трону, сел, демонстративно вытянув ноги.

— Убирайтесь вон! Ничтожества…

Повторять приказ было не нужно. Выбегая из шатра, послы чуть не сшибли с ног нового севастократора Алексея Палеолога, который направлялся было к императору, но теперь заколебался — войти или нет? Наконец он пересилил страх. И только вошел, император гневно закричал:

— Пусть трубят поход. Погибните все, но через пять дней я хочу ночевать в Станимаке! А потом и в других крепостях этого бунтаря!

Его желание было исполнено. Станимак был взят. Ромеи сделали подкоп под стену со стороны реки и ворвались в город. Еще не умолкли крики детей после резни, еще не стих звон мечей, еще дым разъедал глаза, а василевс уже распоряжался в крепости. Ни один воин Иванко не остался в живых. Их трупы подхватила весенняя река и понесла вниз, перекатывая по камням, как дуплистые деревья, которые долго боролись за свою жизнь. Много злости и сил истратили воины василевса в безжалостной сече, но Станимак был только одной крепостью. Перед взором василевса возвышались горы, в их складках стояло множество таких же твердынь, в их теснинах таилась грозная опасность. В любую минуту на его войско с высот мог обрушиться каменный водопад и превратить людей в кровавое месиво. В любой момент конница Иванко, затаившаяся в скалистых и лесных дебрях, могла напасть и исполосовать его воинов. И василевс начал трезветь: с помощью одного слепого гнева он ничего не сделает. Волк должен хитростью подобраться к теплой овечьей шкуре. И Алексей Ангел созвал походный совет, чтобы обсудить создавшееся положение. Но слушать он никого не стал, просто приказал самым знатным приближенным собраться в дорогу. Им следует явиться к Иванко с предложением о мире на его условиях. Василевс распорядился написать договор и скрепить его золотой императорской печатью. В этом договоре он признавал севаста самостоятельным владетелем захваченных им земель, называл его своим сыном, орлом, вскормленным с его ладони, своей болью и гордостью, приглашал его в гости.

И севаст Алексей-Иванко вновь принял послов василевса по всем правилам ромейского двора, вместе с ними пил и веселился до поздней ночи. Он радовался договору, скрепленному золотой печатью, императорскому всепрощению, но от поездки в Станимак отказался. Он нагрузил мула подарками, велел передать Анне золотое монисто, а маленькой Феодоре — чудесное ожерелье. Но все же Иванко задумался — а не зря ли он так осторожничает? Неужели император, решившийся на мир и дружбу с ним, причинит ему какое-то зло? Добромир Хриз отрекался от василевса несколько раз и, несмотря на это, каждый раз получал его прощение, ныне владеет Просеком и Струмицей, а он, Иванко, любимец императора, нарушил клятву верности только однажды… Нет, если император будет настаивать, Иванко поедет к нему. Василевс есть василевс. Эта мысль его успокоила. Льстецы тоже постарались: василевс признавал его равным, самостоятельным владетелем обширных земель, разве этого мало? И все же, что он выиграл? Анна была женой другого. Но что мешает императору расторгнуть ее брак с Феодором Ласкарисом, как он поступил с зятем Камицы? Император отдал дочь протостратора в подарок Добромиру, а его продолжает дразнить малолетней Феодорой. Хотя бы поэтому стоит наведаться к нему…

От этих мыслей Иванко сделался опять замкнутым, нелюдимым. Он не хотел делиться ими даже с братом Мите, чтобы тот не поколебал его. Ему казалось, что его торжество, его победы не будут полными без Анны. Ведь ради нее он все начал! И он должен получить ее. Иначе, что она о нем подумает! Назовет его трусом и постарается забыть. И это в лучшем случае. А в худшем — всю жизнь будет его презирать, а себя — упрекать, что любила недостойного варвара. Нет, Иванко должен ее увидеть! И потом снова потребовать ее руки у василевса…

Севаст перестал пить, но ясности в голове от этого не прибавилось. Он ходил отрешенный от всего, будто полусонный. Лазутчики сообщили, что опять прибыли знатные ромейские гости. Иванко вышел их встретить и изумился; впереди верхом на коне ехал зять василевса, севастократор Алексей Палеолог, следом — тонколикий священник с крестом и позолоченным Евангелием в руке, замыкал свиту молодой прислужник, ведя трех, белых, как ангелы, коней. Кони пряли острыми ушами, храпели нетерпеливо. Увидев коней, Иванко зашелся от восторга. Знатные гости объявили, что коней василевс прислал ему в знак дружбы, что он снова приглашает Иванко в гости, что посылает ему в подарок Евангелие, на котором поклялся: во время их встречи с головы Иванко не упадет ни одного волоска. Священник открыл Евангелие — вот здесь василевс поцеловал святые слова, когда произносил эту клятву. Пусть севаст Алексей-Иванко взглянет, чтобы самому убедиться — поцелуй от губ императора еще заметен. Иванко на самом деле увидел на пергаменте отпечаток губ и стал приглашать гостей к трапезе.

На следующий день севаст приказал собираться в гости к василевсу. Стан Главака и Мите пытались его отговорить, но Иванко не слушал их.

Утро было чудесное и ясное, когда они тронулись в путь на Станимак…

Вместе с Иванко отправилось много людей, но с приближением к Станимаку его свита весьма поредела. Льстецы отставали, затем и вовсе исчезли один за другим. У крепостных ворот Станимака с ним стояли только Главака и Мите. Несмотря на то, что брат и верный друг его были противниками этой поездки к василевсу, они не оставили Иванко одного. Когда они втроем приблизились к стенам крепости, тяжелые кованые ворота открылись, затрубили рога. Из крепости вышли копьеносцы, двумя рядами встали по сторонам дороги, образуя широкий коридор, и тут же в глубине этого живого коридора засиял василевс со своей свитой: император ехал встречать гостей. Глаза Иванко скользнули по женщинам, отыскивая Анну. И в этот миг севаст увидел: ромейские воины с обеих сторон наклонили длинные копья и устремились к нему. И прежде чем Стан Главака, Мите и он сам успели выхватить мечи, копья вонзились в тело Иванко, подняли его с коня и бросили под копыта лошади василевса. Кровь его обагрила землю. Иванко попытался подняться, раздался истошный женский крик. Алексей Палеолог нагнулся с коня, взмахнул мечом, и голова Иванко откатилась в пыль. Ромейский меч погасил его последнюю мысль — ту, о родном камне, который милее и дороже всего чужого богатства.

Каменный остров, названный Просек, дикий и величественный, с зелеными пастбищами, густым буковым лесом и низкорослыми зарослями смоковницы, с деревянной площадки, висящей над рекой, был виден как на ладони. Покрытые дубравами холмы были похожи на мохнатые шапки, забытые тут ватагой разудалых молодцев. А молодцев в этих местах было немало. Одному из них и принадлежал каменный остров.

Добромир Хриз, прочно обосновавшийся в крепости, часто появлялся на бревенчатой площадке. Его слуги с помощью ворота доставали на длинной-предлинной веревке деревянную баклагу с вином, обычно охлаждавшимся в мутном водовороте Вардара. Ворот на краю площадки протяжно и жалобно скрипел. На этот раз скрип вывел из себя Добромира Хриза, сидящего в окружении самых близких людей, и он набросился на слуг:

— Вы что, не слышите, ворот дегтя просит. Смажьте, да поживее!

— Сделаем, господин…

Слуги налили в кувшин вина, поставили перед Хризом, и снова опустили баклагу в реку. Хриз взял кувшин и, запрокинув голову, долго пил, потом передал другим. Вино разгорячило его, он распахнул ворот льняной рубахи, обнажив сильную волосатую грудь. Хриз был низок ростом и потому в присутствии подчиненных и гостей предпочитал сидеть. Солидность, как он полагал, придавали ему пышные усы, концы которых, похожие на мышиные хвосты, свисали до подбородка, и он постоянно подкручивал их. Густые брови его, казалось, мешали ему смотреть. Из-под них искорками поблескивали черные зрачки. Густая растительность покрывала все его тело, и этим, как приметой своих особенных мужских достоинств, Хриз явно гордился.