Чтение онлайн

Кувшин, переходя из рук в руки, вновь оказался перед Хризом, но пить он пока не спешил, ждал, когда вернется протостратор Мануил Камица. Тогда и начнется пир. Еще утром Камица спустился вниз, чтобы встретить послов своих земляков, подбиваемых им на бунт против императора. Осторожный Хриз решил ромеев в крепость не пускать, велел протостратору привести для переговоров самых знатных из них. Осторожничал он потому, что на призыв Камицы откликнулись лишь немногие мелкие собственники, хотя тот рассчитывал поднять всю Фессалию, Фессалию, которая некогда принадлежала протостратору. И он знал, что в плодородных маслиновых рощах, которые он считал своими, работало почти три тысячи отроков и париков. При Камице они жили неплохо, половина из них имела даже по упряжке волов. Теперь василевс, присвоивший имения протостратора, лишил их этого. Увеличил он и корабельный налог [80] . Сильно страдали от поборов ремесленники — прядильщики шелка, мастера свечных дел, кожевники. Получше кормились своим трудом мясники и пекари, но и тех постоянно притесняли императорские чиновники.

Тень от деревьев сделала полный круг вокруг стволов, когда стражник на высокой башне дважды ударил по щиту — условный знак возвращения Мануила Камицы. Тяжелые крепостные ворота со скрипом открылись. Люди Хриза на деревянной площадке задвигались, стали занимать для встречи гостей свои места, на ходу оправляли одежды. Забегали, засновали слуги. Появились вышитые подушки для гостей, два запотевших кувшина с холодным вином. И только сам Добромир Хриз и его телохранители не шелохнулись.

С площадки было видно, как внизу твердым военным шагом шел впереди своих земляков Камица. Седые волосы, выбившиеся из-под шлема, обрамляли его суровое лицо, на котором выделялись нос с горбинкой, подкова усов и ухоженная седая борода.

Появившись на площадке, Мануил Камица взмахом руки приветствовал всех и уверенно направился к свободной подушке по левую сторону от воеводы Хриза. Но прежде чем сесть, он вынул из ножен тяжелый, с золоченой рукояткой меч и положил сверху на груду оружия. Его примеру последовали пришедшие с ним. Это было знаком взаимного доверия. Лишь два телохранителя воеводы — Дан Копчалия и Хрисан Коста — как и прежде, стояли, опершись на свои мечи.

Быстрые глаза Добромира Хриза ощупали гостей, рука потянулась к кувшину, и он подал его Камице. Протостратор отпил. Три кувшина пошли по кругу. Никто не произнес ни слова, лишь глухой шум Вардара внизу нарушал тишину.

Когда лица гостей разрумянились, с них сошла усталость, Добромир Хриз спросил на чистейшем греческом языке:

— Ну, что ж, друзья, будем воевать за божью правду и земную справедливость?

— Если господин Добромир обещает покончить с корабельным налогом и с императорскими поборщиками… тогда наши люди готовы вынуть мечи из ножен, — ответил один из гостей.

Хриз подбирал слова. Какое мне дело до корабельного налога, когда у меня нет флота, хотел сказать он, но воздержался. Ромеи не внушали ему доверия, и он решил схитрить.

— Поддержку от меня вы получите. А как вам уладить дела с вашими поборщиками — это дело не мое, решайте сами. Ваш протостратор — человек императорского рода, храбрый и знатный, он будет соблюдать все ваши интересы. — И, повернувшись к Мануилу Камице, спросил: — Правильно я говорю?

— Правильно, воевода! — кивнул Камица.

— Но мы ничего не поняли! — проговорил тонкий и желтый ромей, представитель свечных мастеров.

— Если так, то давайте выпьем за наше взаимопонимание! — Хриз ударил в ладоши, и не успел растаять звук хлопка, как появилась с подносом в руках блистающая украшениями красавица ромейка. На подносе стояли две золотые и несколько глиняных чаш. Одну золотую она подала Хризу, другую — своему отцу, Камице. Хриз и не взглянул на женщину, но отец благодарно кивнул дочери, украдкой легонько прикоснулся к ее руке. Он чувствовал себя виноватым перед ней. Если бы тогда Иванко не захватил его в плен, то сейчас он был бы одним из самых уважаемых людей в Царьграде [81] , а она, его дочь — одной из самых знатных красавиц при дворе. Главное, она жила бы с мужей и детьми. А сейчас непонятно, кто она при этом коротконогом Добромире Хризе — то ли жена его, то ли наложница, то ли простая служанка.

Жизнь улыбалась дочери Камицы с первого дня. Отцовский дворец с садом вызывал зависть императорской знати. И в этом саду расцвела она, Ирина — светловолосая и нежная, как нарцисс. Ее детские и девичьи годы прошли среди суровых мужчин, которые привыкли умело орудовать мечом и грубовато ухаживать за женщинами. Она часто бывала в императорском дворце и во время торжеств сияла там молодостью и красотой. Подруга дочерей василевса, она стала совладелицей их сердечных тайн. Она росла веселой и задорной. Смеялась звонко, от души. Но однажды смех ее вдруг умолк. Она сделалась задумчивой и грустной. Это случилось после того, как их дом посетил один из подчиненных ее отца — Феодосий. Он и унес с собой ее смех. Конечно, это заметила мать и рассказала отцу. Камица не имел ничего против того, чтобы отдать дочь за одного из своих самых верных и храбрых воинов. К тому же Феодосий был из древнего рода, корни которого уходили во времена первых Комнинов, и обладал несметными богатствами. И стоило Феодосию только заикнуться о женитьбе — Камица согласился. Свадьба была пышной, шумной. Две недели всадники ошалело скакали по улицам, а пьяные музыканты путали свадебные мелодии с сигналами боевой тревоги. Дошло до того, что в городе начали поговаривать: уж не скрывается ли за этой свадьбой военный заговор против василевса? По его распоряжению свадьба была прервана. Молодоженов отправили на кораблях в свадебное путешествие по Золотому Рогу, а потом в течение полугода они объезжали родовые имения Феодосия. Спустя некоторое время после их возвращения в Константинополь родился ребенок. Известие о пленении отца болгарами омрачило их радость, но любовь вспыхнула с новой силой. Тут вмешался василевс…

…Когда ее вызвали во дворец, она тревожно подумала: наверное, какие-то известия об отце! Плохие или добрые? Василевс только что вернулся из похода против Добромира Хриза, что он привез? Но когда она ступила в императорскую приемную, ей просто сообщили волю василевса: во имя благополучия государства она должна пожертвовать семьей: Алексей Ангел отправляет ее к Добромиру Хризу.

Ирину тотчас увезли в ближайший монастырь под строгий надзор монахов. Божьи служители ревностно бдили, чтобы она не наложила на себя руки, пытались с помощью молитв притупить ее горе, любовь к мужу, сделать равнодушной ко всему земному. И это им в какой-то мере удалось. В первый месяц она, правда, чуть было не умерла от душевной тоски и муки, но потом что-то в ней сломалось, чувства заглохли, осталась лишь тупая боль да тяжесть на сердце. Стоило ей прикрыть глаза, и она слышала детский плач. Его она и увезла с собой в земли Хриза. Жених не пробудил в ней никаких чувств, она по обычаю прислуживала за столом ему и его гостям, ничего не видя и не слыша. Однажды Добромир разозлился на нее за что-то и грубо оскорбил, но она даже не шелохнулась. Ей все было безразлично.

Так она жила до приезда в крепость своего отца. Ирина встретила его у ворот и долго плакала, упав ему на грудь. Плечи ее вздрагивали, как у маленького обиженного ребенка. Рука Камицы лежала на светловолосой голове дочери, солнечный луч скользил по камню в золотом перстне, и камень поблескивал, как горячий уголек…

Гости Добромира Хриза сидели молча, каждый углубился в свои собственные мысли.

Золотой трон светился и в полутьме. Император любил отдыхать, сидя на нем. Блеск золота успокаивал его, унимал вечные сомнения, которые не давали ему покоя.

Император сидел молча. В ногах у него стоял евнух Георгий Инеот. В глубине тронной залы лениво потрескивала свеча. При каждом всполохе ее, темнота, пугливо дрогнув, сбивалась в сторону от светлого круга, потом снова замирала в ожидании новой вспышки пламени.

Дворец отходил ко сну. Далекие шумы едва пробивались сквозь толстые стены и тяжелые бархатные завесы и не достигали ушей василевса. Алексей Ангел не любил двигаться, он предпочитал, чтобы мир двигался вокруг него. Так было удобнее и проще обозревать его и повелевать, строить жизнь по-своему. Но к великому огорчению василевса, мир не хотел считаться с его желаниями и все чаще приходил в движение без его на то воли. То здесь, то там на землях ромеев возникали смуты, взвивались к небу большие и малые вихри, поднимались столбы чадного дыма. Войско Калояна, что стояло по ту сторону Хема, по-прежнему было самой большой его тревогой. Были и всякие дворцовые неурядицы — сплетни и скандалы. Дочери совсем, кажется, отказались от него. Они считали его убийцей их матери, императрицы Евфросинии. Его обвинила в том Анна. Другие побоялись бы бросить такое обвинение ему в лицо, а Анна сказала прямо. А в чем его вина? Он оставил Евфросинию жить за монастырскими стенами, если он изгнал блудницу из своего сердца, то ведь за дело. Евнухи якобы застали ее с Витацием, одним придурковатым пилигримом, которого он из милости взял к себе и усыновил. В гневе он приказал казнить его, а Евфросинию сослать в монастырь. С тех пор у него не было желания ни видеть ее, ни говорить с ней. Когда Анна намекнула ему, что евнухи оболгали царицу, он стал подумывать: а не поспешил ли он с решением? Но верный себе, он никому не признался в своих сомнениях. Отрезано — так прочь, брошено — так навсегда. Евфросиния и без того начинала ему надоедать. Давно уже Алексеем Ангелом полностью завладели евнухи. Георгий Инеот стал его правой рукой, самым доверенным человеком и советником, особенно с тех пор, как Камица попал в плен.

Инеот прилег у него в ногах. От свечи исходил скудный свет, и глаза евнуха вспыхивали, словно у кошки; желтыми огоньками. И во всем его облике было что-то кошачье, тело — тонкое, гибкое, поступь — мягкая, неслышная, голосок — мурлыкающий и елейный.

Инеот пописывал бездарные стишки, и василевс в шутку нарек его Геометром. Сегодня Инеот сочинил для своего повелителя четверостишие и все не мог найти удобного случая прочитать его. Пугали хмурые складки на миропомазанном лбу, сдерживал сосредоточенный взор, устремленный куда-то вдаль, за пределы залы. Евнух знал характер своего божественного господина и не рискнул прервать его мысли. Василевс не любил, когда его отвлекали посторонними разговорами.

Сегодня весь день из головы императора не выходили слова Анны о матери. Алексей Ангел чувствовал себя перед ней виноватым. Но сейчас, в этот вечерний час, другие, более тревожные мысли завладели им. В землях его империи жило немало сильных родов, и это пугало василевса, ибо каждый из них мог претендовать на корону. В Этолии жили Врана, Кантакузин, Петралиф, в Фокиде — Мелиссин, род Каматиров в Лаконии [82] был столь богат, владел таким несметным количеством людей и земель, что от одной мысли об этом василевсу делалось не по себе. И еще где-то в глубине его империи таился род Льва Сгура. Алексею Ангелу доносили, что люди из этого рода не очень-то чтят императорские приказы и живут по своим законам. А что творится в самом Царьграде? Тут тоже ухо надо держать востро. Его слепой брат Исаак Ангел жил далеко от города, но сын его, к примеру, частенько шляется по корчмам у Золотого Рога. Правда, за ним зорко следят люди василевса: как бы племянничек не пробрался на какой-нибудь корабль да не наладился в Венецию, в Пизу [83] , в Рим к латинянам и франкам [84] . А василевсу ромеев не желали добра ни Венеция, ни Пиза, ни Рим. И Мануил Камица не постесняется обратиться к ним за помощью в борьбе против него. Этот честолюбец не остановится ни перед чем. Лучше вовремя раз и навсегда убрать его со своего пути, чтобы после не раскаиваться.