Чтение онлайн

Они нашли облегчение, к которому оба стремились, и потом, когда страсть их начала остывать, все так же крепко прижавшись друг к другу, они обретали покой. Множество мыслей теснилось в голове Джонатана. Молинда была прекрасна, это не нуждалось в лишних доказательствах, но, что гораздо важнее, она была женщиной, которой он мог доверять безоговорочно, — и в не меньшей степени могла доверять ему она. Ни один из них никогда не сможет предать или по доброй воле причинить вред другому, и они смело могли двигаться дальше, не опасаясь, что на этом пути их поджидает страдание.

К великой радости Джонатана, свисающий с его шеи желтовато-зеленый медальон с изображением Древа Жизни оставался холодным на ощупь. А ведь он никогда не сможет забыть, что в тот миг, когда угасла Лайцзе-лу, медальон внезапно обжег его грудь. Ни в коей мере не будучи человеком суеверным, он, проведя долгие годы в самых разных уголках Востока, хорошо осознавал, что многое здесь останется непостижимым для западного человека. Во всяком случае, у него не было сомнений в том, что дух Лайцзе-лу узнал о его близости с Молиндой и не воспротивился ей. Медальон не накалился от гнева.

— Благодарю тебя, моя дорогая, — прошептал он. — Я всегда буду помнить тебя за это.

— И я тоже буду благодарить тебя всю жизнь, — ответила она полушепотом.

Через какое-то время они встали. Для себя Молинда выбрала платье с шелковым шитьем, доходившее ей до лодыжек, а Джонатану протянула рубашку, которая была чуть покороче в длину и принадлежала когда-то Ша у Вэю. Они облачились в новые одежды и перешли в общую гостиную, где Молинда занялась приготовлением чая.

Джонатан вдруг почувствовал, что впервые со дня кончины жены пребывает в мире с самим собой.

Молинда знала, какой он ценитель чая, и, не дожидаясь просьбы, добавила ему в чашку сахара и немного липового отвара. А потом, помешивая собственный чай, она вдруг подняла на него глаза:

— Думаю, для нас обоих лучше, что ты вскоре возвращаешься в Соединенные Штаты.

Джонатан сразу же понял, что было у нее на уме, и утвердительно кивнул.

— Мы оба одиноки, — продолжала она. — Когда мы вместе, мы можем высекать искры из наших сердец. И было бы слишком просто — чересчур просто и чересчур опасно — позволить себе поверить в то, что эти искры и есть любовь.

— Я не вполне уверен в том, что мы сможем во всем и всегда устраивать друг друга, — ответил ей в тон Джонатан. — Может быть, нам будет хорошо, но может статься, мы совершаем непростительную ошибку. Однако я совершенно уверен в том, что делать любые выводы сейчас преждевременно.

Молинда кивнула и улыбнулась.

— Я хочу попросить тебя об одном.

— Ты знаешь, я готов сделать для тебя все, что в моих силах, — быстро ответил он.

— Сделай это не для меня, а для своих детей, это их право. Будь жива Лайцзе-лу, они выросли бы людьми, навсегда впитавшими в себя дух Востока. Восток и сейчас, и потом будет для них не просто красивым словом. Я хочу, чтобы ты пообещал мне привозить их с собою время от времени в Гонконг, где я могла бы видеть их и помочь им разобраться в том, что же такое Восток.

— Я не знаю, как мне выразить тебе свою признательность, — проговорил он, потрясенный ее предложением.

— Не нужно, — ответила она. — Не стоит благодарить меня. Я делаю лишь то, что должно — ради детей, ради общества, ради памяти Лайцзе-лу.

II

Макао, португальская колония, расположенная в устье реки Сицзян[1] чуть ниже Кантона, являл собой странную смесь двух культур, двух стилей жизни. Здесь бок о бок с восточными пагодами стояли домики пастельных цветов, словно бы завезенные сюда с берегов Средиземного моря. Здесь китайские мудрецы в традиционных, прикрывающих икры халатах мирно уживались с европейскими дельцами, одетыми не менее традиционно для своего времени — во фраки с раздвоенными фалдами, шапки из бобрового меха с высоким верхом и плотные, в обтяжку панталоны. По-португальски понимали все, многие даже говорили, но все-таки большинство оказывало предпочтение кантонскому диалекту.

Что же касается порта, где английские и американские клиперы, бриги под французскими, испанскими, голландскими флагами, корабли из стран Скандинавии стояли вперемешку с китайскими джонками и дхау[2] из Аравийского моря, то в нем, разумеется, звучали десятки языков. Здесь, в припортовом районе владельцы таверн, гостиниц и борделей требовали оплаты своих услуг в фунтах стерлингов. В Макао все знали цену деньгам, ведь это был первый европейский плацдарм на берегах Срединного Царства, и он приносил огромные доходы португальской короне.

Но никто в Макао не зарабатывал больше, никто ловчее не использовал щедро предоставляемые городом возможности, чем его генерал-губернатор, коварный и жестокий дон Мануэль Себастьян, маркиз де Брага. Сейчас он находился в своей гостиной во внутренних апартаментах огромного дворца, на который имел право благодаря своему сану, и, потягивая из бокала вино с подмешанными к нему фруктовыми соками, холодно разглядывал своего собеседника. Оуэн Брюс был человеком огромного роста, его отличали свойственные шотландцам яркий румянец и рыжий цвет волос. Те, кто познакомился с ним поближе во время его долгого пребывания на Востоке, поговаривали, что у человека этого не бывает эмоций, он всегда сохраняет хладнокровие. Но его нынешнее состояние опровергало эти утверждения. Краска заливала ему щеки, глаза метали искры, а когда он говорил, его голос содрогался от ярости.

— Ведь мы компаньоны, ваше превосходительство, — говорил он с жаром. — Я правильно выразился?

Дон Мануэль сонно кивнул и сложил короткие ручки на пухлом животике, — алмазные кольца на его пальцах заискрились в потоках солнечного света, врывавшегося в этот полуденный час через дворцовые окна.

— Мне кажется, — заявил Брюс, — что всю работу выполняю я, и я же беру на себя весь риск. Я веду дела с индийскими экспортерами по закупкам громадных партий опиума, который при перевозке мы выдаем за чай. Я обеспечиваю операцию кораблями, которые доставляют наркотики из Индии в Китай; я обговариваю все условия с китайскими дельцами, которые приобретают у меня опиум, и я, наконец, лично наблюдаю за тем, как осуществляется доставка груза на тот или другой остров в дельте Сицзян. И что я получаю за все мои усилия? Сорок процентов от прибыли, тогда как вы, ваше превосходительство, имеете шестьдесят процентов. Мне это не кажется справедливым.

Маркиз де Брага ухмыльнулся.

— Жизнь сама по себе несправедлива, дорогой мой Брюс, и вы провели на этой земле достаточно времени для того, чтобы понять это. Единственная причина, благодаря которой наша опиумная затея удается, состоит в том, что кораблям с наркотиками я предоставляю прибежище здесь, в своей гавани, пока вы улаживаете дела с перевозчиками. Без меня вы потерпели бы полный крах.

Брюс не мог не признать правильности утверждения дона Мануэля, но все равно чувствовал себя уязвленным.

— Положим, в ваших словах есть правда, ваше превосходительство, — заметил он, — но я, тем не менее, считаю, что пятьдесят на пятьдесят было бы гораздо более справедливым разделом.

Маркиз очень тихо вздохнул и сделал маленький глоточек своего прохладного напитка.

— Ах, как скоро мы умеем забывать, — прошептал он. — Ваш американский коллега, Брэдфорд Уокер, был жаден, вспомните это. Он не мог совладать со своей жадностью.

Брюс заерзал на месте. Брэд Уокер был раздавлен насмерть специально обученным слоном генерал-губернатора.