Чтение онлайн

Согласно исследованиям, проводившимся Тайским национальным комитетом по экономическому и социальному развитию, 15 % всех браков в провинции Удонтхани заключено между тайками и иностранцами, среди которых численно преобладают немцы, австрийцы и швейцарцы. Всего, по данным на 2004 год, было заключено более пятнадцати тысяч браков между тайскими женщинами и иностранцами. Как сообщали тайские газеты, в одной деревне в провинции Рои Эт, где проживало двести семей, насчитывалось двести местных уроженок, вышедших замуж за иностранцев. Многие, если не большинство, из таких пар поначалу живут в Европе, или по крайней мере там продолжает жить муж, навещая жену только во время отпуска, а затем, выйдя на пенсию, он окончательно переселяется в Таиланд.

Миграцию европейских мужчин, нашедших себе пару в северо-восточном Таиланде, нельзя назвать сколько-нибудь крупным и глобальным демографическим явлением, но, безусловно, на первый взгляд это явление кажется странным. И в самом деле, можно ли представить себе людей, более несхожих по возрасту, культуре, языку, религии и уровню образования, чем эти немцы, швейцарцы, французы, англичане и американцы и их жены-тайки из Иссана? Однако сама необычность такой тенденции делает ее ценной иллюстрацией куда более обширного исторического феномена – стремления западных мужчин попасть на Восток, чтобы осуществить свои мечты. С мужской точки зрения, в этих тайских женщинах определенно есть нечто крайне привлекательное, и наоборот. Согласно упомянутому выше исследованию Комитета по развитию, 80 % тайских женщин однажды уже побывали замужем за тайцами и развелись. Кроме того, как показал опрос, многие женщины утверждали, что западные мужчины “лучше” тайцев: что они более верные, более надежные, менее склонны к азартным играм, разврату и пьянству (хотя, что парадоксально, немалое число этих западных мужчин познакомились со своими иссанскими женами именно в процессе “разврата”). Те качества, которые в материалах исследования были названы “дурными привычками тайских мужчин”, оказались среди трех главных причин, которые указывали миа фаранг – жены иностранцев, – объясняя, отчего они выбрали в мужья мужчин с Запада. В одной тайской газете приводились слова женщины, состоявшей в браке с немцем. Общий смысл был таков: очень многие, хотя и не все, тайские мужчины – плохие. “Вот что я могу сказать: я не выйду замуж за тайца, если только не получу приказ от самого Бога”, – заявила она.

Что же касается мужчин, то автор одного письма в англоязычную тайскую газету “Нейшн”, где есть раздел, посвященный миа фаранг, назвал их “злосчастными отбросами западного общества, питающими пристрастие к азиаткам”, которые в свою очередь являются жертвами “слепого идолопоклонства перед всем белым / западным”. В действительности никаких исследований, связанных с мужчинами-иностранцами, похоже, не проводилось, так что трудно делать какие-либо обобщающие выводы относительно их якобы злосчастных жизненных обстоятельств. Мой очень скромный опыт общения с ними, обретенный во время поездки в Бан-Као в 2007 году, идет вразрез с подобными инсинуациями. У меня сложилось впечатление, что это люди, сделавшие в прошлом неплохую, а порой даже весьма успешную карьеру, хотя, как и следовало ожидать, их отношения с западными женщинами оказались менее успешными. Подобно своим женам-тайкам, многие из них в прошлом состояли в браке, впоследствии распавшемся. В Таиланде нетрудно найти западных мужчин, которые отзывались бы о европейских женщинах как о хватких, эгоистичных, мужеподобных особах, оказывающих на мужчин некое кастрирущее воздействие и зараженных (по их мнению) идеологической гнилью феминизма. Правда, я беседовал в Иссане с четырьмя мужьями таек, и ни один не высказал подобных резких суждений. Однако они действительно находили, что, как выразился француз по имени Жан Клод, тайские женщины отличаются редкостной мягкостью нрава, они менее требовательны и охотнее берут на себя традиционную женскую роль. Излишне и говорить, что никому не известны такие случаи, чтобы какая-нибудь западная женщина, быть может, спасаясь от неудачного брака с грубым, себялюбивым и склонным к рукоприкладству мужем, приехала бы в Иссан и вышла замуж за тайского крестьянина. Представить себе, скажем, шестидесятилетнюю немку-юристку, которая вышла бы замуж за тайца вдвое ее моложе и с начальным образованием, настолько трудно, что почти смешно спрашивать – почему? Объяснение очень простое: в Азии в выигрышном положении всегда оказывались – и оказываются до сих пор – мужчины, а не женщины.

Это вовсе не значит, что западным мужчинам, которые ищут счастья в Иссане, никогда не грозили неприятности. Поскольку в основе всех союзов, связывающих таек с иностранцами, изначально лежит беззастенчивая материальная корысть, то случаются и трагедии, и обманы. Один австрийский резидент Бан-Као, назвавшийся Кристофом Килли, рассказал мне о своем соотечественнике, почти восьмидесятилетнем мужчине. Тот лишился дома, который построил для своей юной жены-тайки, и значительной части сбережений. По закону и дома, и земля должны принадлежать гражданам Таиланда, и потому нередки случаи (подобное произошло с бельгийцем, которого я встретил в Паттайе), когда жены-тайки просто завладевают недвижимостью, построенной для них мужьями-иностранцами, а иногда к ним даже переезжают их молодые бойфренды-тайцы. Именно такая история приключилась с незадачливым восьмидесятилетним австрийцем.

“Я ему говорил: “Поглядите на себя в зеркало”, – рассказывал мне Килли. Мы сидели у него дома, в одном из тех самых больших домов, появившихся в Бан-Као. Он живет там вместе с женой, которую мы назовем Лит. – Я спрашивал его: “Неужели вы в самом деле верите, что эта молоденькая тайка вас любит?” Килли заметил, что способность западных мужчин к самообману поистине безгранична: “Тайка никогда не выйдет за фаранга из-за любви. Они выходят за нас только потому, что видят в нас богачей. Это можно выразить одной фразой. Заполучить фаранга значит выбраться из дерьма. Потому что мы, фаранги, отличаемся от тайцев. Они все считают нас глупцами. Вот и она тоже думает, что я глупец”, – добавил он и показал на свою жену. “Да, он глупец”, – проговорила она и улыбнулась. Это была миниатюрная женщина с нежным овальным лицом и короткой стрижкой.

“Фаранги в Таиланде действуют напрямик, – продолжал Килли. – А в Таиланде нужно ходить кривыми путями, – тут он изобразил рукой в воздухе волнистую линию. – Фаранги глупы, потому что слишком верят в любовь. И вот женщина строит глазки, говорит: “Я тебя люблю”, – и он ей верит. А еще он ее жалеет. Она говорит: “У меня двое малюток. У меня больна мать”, – и мы, глупые фаранги, чувствуем потребность защитить слабого. Не знаю почему. Наверное, это внушила нам религия… Я тут видел страшные вещи. Я видел женщин, у которых были мужья-тайцы, а они знакомили с ними фаранга, выдавая их за своих братьев. И вот они сидят вместе, и едят вместе, и фаранг расплачивается. Потом он покупает “брату” мотоцикл – а это вовсе никакой не брат”.

А тот престарелый австриец однажды после ужина загадочно заболел, после чего улетел в Астрию лечиться и больше не возвращался в Бан-Као. Его общие финансовые потери, по словам Килли, составили около трех миллионов батов, чуть меньше трехсот тысяч долларов. В любом случае, как сказал Килли, юрист-международник на пенсии, специализировавшийся на нефтяном бизнесе, – тот австриец-простофиля не мог бы предъявить никаких законных претензий ни на дом, ни на деньги, которые отдал жене.

Сам Килли оказался довольно примечательной личностью – оригиналом и эксцентриком. Во время Второй мировой войны он и его семья покинули родную Вену и поселились вместе с родственниками в Катовице – городе, который в те годы находился в германской Силезии, а сейчас – на юге Польши. Когда советские солдаты освобождали эти территории, всех членов семьи Килли отправили в лагерь для перемещенных лиц, где они провели два года. Затем их перевезли в Восточную Германию, и они провели еще год в лагере под Дрезденом, прежде чем их наконец репатриировали. Килли особенно запомнился момент, когда новоприбывших интернированных немцев привели в помещение для дезинфекции. Все они решили, что это газовые камеры, нарочно замаскированные под душевые, и что их сейчас умертвят. В глазах Килли эта паника послужила доказательством того, что немцы, несмотря на все их утверждения, прекрасно знали о существовании газовых камер и о том, что творили с евреями во время войны.

Килли чуть не плакал, когда рассказывал эту историю. Ему пришлось отвернуться к окну, сфокусировать взгляд на горизонте, чтобы снова взять себя в руки. А потом он отвел меня к себе в кабинет и поставил послушать песни на идише, которые скачал из интернета. “Какая же глубокая грусть в этой песне”, – сказал он про одну из них.

Килли – рослый мужчина с седеющими волосами и слегка впалыми щеками. В чертах его лица есть какая-то грубоватая, суровая красота, а серебристая оправа очков вторит цвету волос. В тот день, когда мы с ним встретились, он был одет в клетчатую рубашку с короткими рукавами, шорты и сандалии. После опыта жизни в лагере для интернированных он пошел в школу в Вене, а позднее работал юристом при нефтяных компаниях в Нигерии и на Ближнем Востоке. Он был женат, но брак оказался неудачен. У него были женщины по всему миру. С Лит он познакомился в Вене. У нее оказалась столь же богатая событиями биография, что и у него самого. В семнадцать лет она вышла замуж за тайца, но он ночевал в комнате своей матери, а в спальню Лит приходил только для секса. Она родила мужу ребенка, но потом ушла от него к другому мужчине – китайскому бизнесмену. От него она тоже родила ребенка.

“Я все время с ним ссорилась”, – рассказывала Лит о своем партнере-китайце. Желая уйти от него, она согласилась устроиться на работу на обувной фабрике на острове Пханг-Нга на юге. Возможно, Лит действительно поверила, что речь идет об обувной фабрике, и искренне удивилась, когда выяснилось, что на самом деле это бордель, обслуживающий тайских рабочих оловянных рудников в прибрежной зоне. Она рассказывала, что всех женщин заставляли зачитывать на диктофон определенные слова, свидетельствовавшие, что они поступают на работу в бордель по доброй воле. Если определить точнее новое положение Лит, она попала в рабство. Она провела там год, а потом, поскольку владельцам борделя хотелось постоянно обновлять рабочую силу, ее вышвырнули. Она познакомилась с одноногим полицейским и родила от него ребенка, но ушла от него, когда узнала, что он уже женат. Она поехала на Пхукет – остров-курорт в Андаманском море, где ее знакомые держали бар, и там-то встретила своего первого мужа-австрийца.

Он был секс-туристом. Ему понравилась Лит, и он увез ее в Вену, полагая, что Лит – если судить по ее рассказам – окажется послушной и управляемой женой. Когда же выяснилось, что у Лит имеются собственные желания – например, ей захотелось посещать венские казино, – он начал бить ее. Когда Килли увидел ее впервые, у нее был перебит нос и все лицо в синяках. Он купил ей билет в Таиланд, но от мужа-австрийца у нее был ребенок (уже четвертый по счету – все дети от разных мужчин), поэтому Килли купил ей и обратный билет, чтобы она могла вернуться в Вену и позаботиться о своем малыше. Однако в итоге этот ребенок так и остался с отцом в Вене, а Килли с Лит уехали жить в Бан-Као. Это случилось в 1996 году, за одиннадцать лет до моей встречи с ними.