Чтение онлайн

И все-таки неужели в христианских странах происходит меньше измен, чем на Востоке? Никто не проводил статистических исследований в этой области, хотя, как уже указывалось, имеются несистематические свидетельства, ясно говорящие о том, что внебрачный секс гораздо шире практикуется на Востоке, чем на Западе, и там общество относится к этому явлению гораздо более снисходительно. Правда, и на Западе правила, предписывающие людям моногамию и супружескую верность, нарушаются сплошь и рядом. Разумеется, миллионы западных мужчин – моряки и аристократы, холостяки и женатые, солдаты и ученые – ездили на Восток и ходили там к проституткам, заводили любовниц, зачинали детей, которых потом бросали, вступали в такие сексуальные связи, которые у них на родине расценивались как уголовные преступления, и вели рассеянный и распутный образ жизни. Это исторические факты, которые не только проливают свет на человеческую природу, но и выявляют причину, по которой гаремная культура, если рассматривать ее под историческим углом, всегда распространялась гораздо шире, чем культура христианской моногамии. Пускай гарем как институт задавал более низкую планку поведения для мужчин, этот институт все-таки был более приближен к правде жизни, чем институт, основанный на моногамии и понятии вины, и более приспособлен к истинной человеческой природе или, во всяком случае, к истинной природе мужчин (хотя истинную природу женщин он почти совсем не учитывал). Он признает стремление мужчин к полигамии и находит способ осуществлять его, не создавая шумихи вокруг института брака, а заодно предлагает – опять-таки мужчинам, а не женщинам – возможность обновления страсти и освежения сексуального влечения, признавая как факт то, что страсть и сексуальное влечение в браке со временем тускнеют и ослабевают. Гарем по определению сексистское изобретение, и все-таки он порождает куда меньше лицемерия и ханжества, чем обычно наблюдается в странах, где преобладают западные сексуальные ценности. Многовековая история красноречиво свидетельствует, что плоть слаба, что единобрачие – труднодостижимый идеал, что одиночество и желание – мощные стимулы, а потому, когда местные женщины охотно и даже изящно предлагают себя западным приезжим, суля им кратковременный недозволенный рай, мало кто из мужчин на поверку оказывается святым.

Даже тот американец-подагрик на Филиппинах, который вызвал у меня такое презрение, пожалуй, заслуживает некоторого понимания. Ведь этот человек не нес моральной ответственности за бедность, которая вынудила его спутницу сделаться таковой. Скорее всего, она вступила с ним в связь потому, что это было ей выгодно. Возможно, она даже сама рекламировала себя – разместила фото и сведения о себе в одном из тех журналов (им на смену уже пришли сайты знакомств), с помощью которых азиатки подыскивали состоятельных западных мужчин. Очень вероятно, что она мечтала о таком выходе, который помог бы ей, как выразился Килли в своей тайской деревушке, выбраться из дерьма. И разумеется, весьма вероятно, что деньги, которые она зарабатывала своим телом, шли на помощь ее семье, потому что в Азии очень многие женщины – пожалуй, даже большинство, занимающиеся сексуальным промыслом, тесно связаны со своими семьями. Это отнюдь не какие-нибудь отбросы общества, оборвавшие семейные узы. К тому же они зарабатывают гораздо больше денег и для себя, и для родственников, становясь спутницами западных мужчин и удовлетворяя их сексуальные запросы, чем могли бы заработать, пойдя в прислуги или вкалывая на заводском конвейере. И если вдуматься, то неужели судьба той филиппинки, что сопровождала американца-подагрика, более плачевна, чем участь других женщин, которых обстоятельства заставляют заниматься тяжелым и неприятным трудом, – например, уборщицы из гостиницы “Манила” или тех людей, мужчин и женщин, что живут возле свалок и выуживают с помойки вещи для перепродажи? Тех, кто стал бы упорствовать и с презрением клеймить американского пенсионера или его любовницу-филиппинку за аморальность, впору спросить: а как бы поступили вы, оказавшись в такой же ситуации?

В Таиланде, где взаимодействие Востока с Западом осуществляется наиболее активно и в самых крупных масштабах, представлен весь спектр мнений по поводу сексуальной индустрии и ведутся споры о том, чем она является для страны – благом или позором? Разумеется, нетрудно найти таких людей, которые считают, что существуют законные альтернативы западным ценностям и западной сексуальной морали, и таких, кто считает постыдной славу своей родной страны как знаменитейшего центра секс-туризма (иногда оба мнения озвучивают одни и те же люди).

“Таиланд – страна с полигамным обществом”, – рассказывала мне в августе 2007 года доктор Чулани Тхиантхай, социальный антрополог из Чулалонгкорнского универстита в Бангкоке. Она объясняла основы тайской культуры, но не оправдывала их. “Общество смотрит сквозь пальцы на мужчину, имеющего нескольких сексуальных партнерш. Когда мужчина стареет и уже готовится умереть, он обычно берет себе новую молодую жену – может быть, не для секса и уж точно не для романтических отношений, а скорее для осуществления опеки над ним”. Ее слова вполне могли бы относиться к тому американцу на Филиппинах, да и в Таиланде, как мы видели, очень много подобных американцев. “У него появляется верная, преданная спутница, она готовит ему еду, ведет домашнее хозяйство, присматривает за персоналом, – говорит Чулани. – Поэтому у богача может быть несколько жен, и не все они обязательно являются его сексуальными партнершами”.

Чулани, выступая в роли беспристрастного исследователя, предпочитала не смотреть на предмет своего изучения сквозь призму личных убеждений. Но, когда я спросил ее, как она относится к секс-туризму в Таиланде, она дала ясный и однозначный ответ: отрицательно. “Разумеется, поскольку я сама тайка, я отношусь к этому плохо, – сказала она. – Но я не виню тайских проституток. Люди сами делают выбор”.

Тогда я спросил ее, винит ли она иностранцев, которые пользуются услугами иностранцев. “Да, виню. Они покупают за деньги тела и души людей, а это бесчеловечно. – Особенную неприязнь вызывают у Чулани посетители баров “гоу-гоу”. – Женщины, на которых приходят поглазеть мужчины, низведены до уровня животных в зоопарке. Все это просто перечеркивает ценность женщины как человеческого существа. Она просто перестает быть живой душой”.

Но ведь услугами проституток в Таиланде, возразил я, пользуются и сами тайцы, хотя тайцы ходят не в бары “гоу-гоу”, а в бордели или массажные салоны, которые одновременно служат борделями. Неужели есть разница между этими двумя занятиями – танцевать почти нагишом в баре и сидеть в “аквариуме” из цветного стекла? Ведь в обоих случаях девушки ждут, когда их выберет клиент, чтобы доставить ему сексуальное удовольствие. “Мне кажется, и то и другое бесчеловечно, – ответила Чулани, – только по-разному. Когда женщину выбирают сквозь стекло, она тоже превращается в сексуальный объект, но в барах “гоу-гоу” она превращается в животное”.

Позицию Чулани, убедительно изложенную и находящую отклик в высказываниях других женщин, невозможно игнорировать. Но даже здесь просматриваются моральные загвоздки, указывающие на то, что между культурами в самом деле существуют различия. Сама Чулани признает, что известны случаи, когда сексом за деньги занимались даже студентки университета – по крайней мере эпизодически, раз или два, а движущим мотивом оказывалось желание купить, например, шикарную дамскую сумочку или пару дорогих туфель, которые они давно присмотрели в универмаге “Эмпориум”. Таким образом, женщин к проституции не всегда подталкивает крайняя нищета. Кроме того, даже среди представителей среднего класса в Таиланде очень живучи старые привычки, и в сегодняшней тайской молодежной культуре сложился некий современный вариант давней полигамной культуры.

“В подростковом жаргоне для этого есть слово кик, – рассказала мне Чулани. – У молодого человека может быть постоянная подруга, а еще – романтические отношения с другой девушкой, кик. Таким образом, допустимо иметь больше одной партнерши. Эта кик – нечто большее, чем просто приятельница, но все-таки до постоянной подруги она недотягивает. Юноши предпочитают заводить себе не постоянных подруг, а именно таких кик”, – добавляет Чулани. Впрочем, этот термин не имеет рода, так что может относиться не только к второстепенной подружке юноши, но и к второстепенному другу девушки. А раз уж у юных, не связанных браком людей могут быть свои кик, то кажется более чем естественным, что и состоящие в браке взрослые люди, особенно женатые мужчины, могут иметь миа-нои, не навлекая на себя какого-либо общественного порицания. Чулани даже обнаружила, что тайские женщины, как правило, не испытывают сильной неприязни к проституткам, даже если к ним ходят их мужья или бойфренды. “Потому что обычно женщина понимает: это совсем не значит, что он ее не любит, это всего лишь удовлетворение сексуальных потребностей”, – пояснила она. К такому же выводу пришел антрополог Уильям Клаузнер, тоже преподающий в Чулалонгкорнском университете. “Когда я спросил своих студенток-юристок, как бы они отнеслись к внебрачным связям своих мужей, – сказал он мне, – они сразу же задали встречный вопрос: речь идет о связи с какой-то одной женщиной? Потому что в таком случае речь бы шла о соперничестве, и это бы им не понравилось. А если муж ходил бы то к Нои в Сонгкхла, то к Юм в Чангмаи, то тогда это их не слишком бы заботило”.

Разумеется, благоразумное приятие подобной полигамии – не то же самое, что приятие масштабной и глобализованной сексуальной индустрии как таковой. Истина по-прежнему такова, что очень немногие тайские женщины, у которых удачно складывается жизнь, согласились бы сами стать проститутками, даже если они готовы смотреть сквозь пальцы на визиты их мужей к проституткам. Да и вряд ли можно встретить такого мужчину – как среди тайцев, так и среди приезжих с Запада, посещающих бангкокские бордели, – который примирился бы с мыслью, что его собственная дочь занималась бы с другими мужчинами тем самым, чем он охотно занимается с чужими дочерьми. Поэтому трудно не воспринимать вакханалию, творящуюся в местах вроде Бангкока, как крайнее безобразие: все эти толпы иностранцев, рыскающих по улицам и барам, все эти орды с разных концов земли, которые набивают чемоданы презервативами, часами обмениваются в интернете грубыми и жестокими женоненавистническими наблюдениями, а потом летят на недельку-другую в Манилу или Бангкок, чтобы штурмовать там бордели и заниматься сексом почти без передышки, и все эти женщины, которые каждую ночь спят с новым мужчиной, а иногда и с несколькими в течение одной ночи. Что и говорить, человечество предстает тут не в самом выгодном свете.

И все-таки, насколько мне известно, бурный расцвет проституции не вызывает сколько-нибудь заметных общественных протестов в Таиланде. Не слышно требований что-то изменить или тем более запретить. Столь снисходительное отношение к сложившейся ситуации, когда тайские женщины сексуально обслуживают иностранцев, объясняется множеством причин. Например, такими: этот промысел приносит стране много иностранной валюты; проституцией промышляют в основном женщины из Иссана, этнические лаоски, до которых бангокскому обществу практически нет дела; в тех городах, где процветает проституция, она ограничивается несколькими улицами, куда большинство тайцев не ходят. Однако такое отсутствие возмущения со стороны общества нельзя полностью отделить от общего отношения тайцев к сексу, браку и моногамии, в корне отличного от воззрений христианского Запада.

“Во времена молодости моего деда в порядке вещей считалось иметь старших и младших жен, и часто старшая жена выбирала младших”, – рассказывал мне в 2007 году в Бангкоке Мечаи Виравайдья, представитель законодательной власти Таиланда и один из виднейших социальных реформаторов страны. О роли старшей жены Мечаи сказал: “Она являлась как бы главным распорядителем в семье. Если вы приходили в гости к богатому человеку, то видели жилой комплекс из шести домов: самый большой дом принадлежал старшей жене, а в каждом из остальных жило по младшей жене”. “Только с недавних пор у королей всего по одной жене”, – продолжал Мечаи, подчеркивая, что последние короли стали моногамными, отказавшись от многовековой традиции многоженства. Однако в некоролевских семьях очень распространен такой обычай: на похоронах мужа его старшая жена объявляет о существовании младшей жены и детей, о которых раньше никто даже не слышал. По тайскому закону мужчина может иметь только одну жену, но если у него рождаются дети от миа-нои, то эти дети (их называют кхао нок нах, или “рис, выросший за пределами поля”) обладают ровно такими же правами на наследство и пользование отцовской фамилией, что и дети, рожденные от законной жены. “Это скорее ответственность, чем верность, – сказал Мечаи, определяя главенствующую ценность. – Признавая свое отцовство, человек берет на себя ответственность”.