Чтение онлайн

Конечно, трудно судить по единственному визиту, но у меня сложилось впечатление, что в отношениях между Килли и Лит есть какая-то честность, которая и делает их чувства крепкими и искренними. Для Лит Килли стал спасительным выходом, и за это она прониклась к нему симпатией. “Я оставлю ей дом и кое-какие деньги, – сказал Килли, – так что она будет богатой женщиной. Ведь каждая деревенская тайская девушка мечтает разбогатеть”.

Ну а сам Килли? Почему такой человек, как он, – юрист-международник, уважаемый гражданин и успешный профессионал, – решил закончить свою жизнь в доме в тропиках, в Бан-Као, в Таиланде? Его судьба напомнила мне один эпизод, о котором рассказывал исследователь дальних земель Ричард Бёртон. Оказавшись в 1845 году в области Серода неподалеку от западного побережья Индии, Бёртон набрел на могилу некоего майора Г., своего доброго знакомого, который покинул Англию в юном возрасте и сделал своей страстью и новой родиной Индию, где влюбился в девушку-плясунью. Майор Г., по словам Бёртона, “откупился от полка… купил дом в Сероде, женился на чаровнице и прожил там до конца своих дней”. Его могила являла собой просто нагромождение камней, отмечая место, где погребли его пепел, и Бёртон заметил: “Всегда очень грустно видеть место последнего упокоения соотечественника в каком-нибудь укромном уголке на чужбине, вдали от праха его предков, и сознавать, что могилу ему рыли чужеземцы, что у ее края никогда не стояли скорбящие близкие и ни одна дружеская рука не поднялась, воздавая дань памяти достойно оплаканному усопшему. При виде такого зрелища сжимается сердце скитальца”.

Килли и большинство других европейцев, живущих в Бан-Као, отличаются от майора Г. тем, что приехали сюда не в юности, а уже в весьма преклонном возрасте, хотя они тоже женились на своих чаровницах и тоже имели скитальческие сердца. У Килли обстоятельства сложнее, чем у других, потому что в Бан-Као он не чувствует себя в безопасности. У него случались ссоры с одним из шуринов, которому он не доверяет. А незадолго до моей встречи с Килли к нему заявился одноногий полицейский и потребовал, чтобы Килли подарил ноутбук его дочери (теперь уже подростку) от Лит. Все деревенские хотят поживиться за счет богатых иностранцев, поселившихся среди них. Килли отказался, потому что, как он объяснил, ему не понравились грубые повадки полицейского. А через несколько дней кто-то вломился в дом и украл компьютер и видеокамеру.

После этого Килли поставил на двери новые замки. Но он понимает, что его богатство слишком уж бросается в глаза, а остальные жители Бан-Као прозябают в бедности, так что он для них соблазнительная мишень. Таиланд – одна из нескольких стран мира, имеющих самые высокие показатели насильственных смертей. Килли написал письмо, вложил его в конверт и запечатал, причем оставил копии в нескольких местах, а в письме описал свои стычки с одноногим полицейским и с шурином, чтобы, если его вдруг убьют, полиция знала, кого допрашивать. А еще он божится, что будет драться до последнего, если на него нападут, а если его убьют – что ж, пускай. Уж лучше погибнуть в бою, чем долго умирать в больнице с какими-то медицинскими штуковинами, подключенными к сердцу.

“Я не верю в любовь, хотя любовь многолика. Я никогда еще не встречал такого человека, как она, – сказал он про Лит. – И дело тут не в сексе. У меня столько женщин было за много лет!.. Когда я увидел ее в первый раз, я ощутил к ней жалость”. Она напомнила ему о евреях, жертвах нацизма, к которым он испытывал глубокое сострадание. Ему не довелось спасти ни одного еврея, зато ему выпал случай спасти Лит. А потом “чем больше я узнавал ее, тем больше уважал. Она оптимистка. Она умеет замечать что-то хорошее даже в самой жуткой ситуации. Мне кажется, она прекрасный человек”. Иными словами, он любит ее.

Жан Клод, которого я спросил, что же такого особенного в тайских женщинах, повторил расхожую фразу, какую часто можно услышать от западных мужчин: “В них есть такая нежность и кротость, какую нечасто встретишь в других странах”. А вот Килли не придавал особого значения якобы существующим различиям между азиатками и западными женщинами. Не следует забывать, что и он, и Жан Клод живут с женщинами, которые на тридцать лет моложе их и заведомо симпатичнее и обаятельнее любых спутниц, на чье общество они могли бы надеяться на родине. А где еще, как не в Азии, семидесятилетние мужчины – не слишком эффектные и не столь уж богатые по западным меркам – могли бы найти спутниц жизни намного моложе себя, и к тому же, как выразился Жан Клод, таких “милых”? Еще одна тайка, с которой я разговаривал, – жена того немца, что выстроил большой и нарочито нарядный дом возле местной почты, – высказалась об этом просто и прямо: “Тайские женщины лучше немок. Они заботятся о мужьях в первую очередь, а о себе только во вторую. Когда муж просыпается, его уже ждут намасленные тосты. Кофе уже на столе. Одежда опрятно висит в шкафу. Обувь вычищена и стоит наготове за порогом. Тайские женщины просят мужей не пить слишком много. Они бережливо обращаются с деньгами, не то что немки, которые вечно ходят по магазинам и что-то покупают. Немки любят поспорить, а тайки стараются не огорчать мужей, никогда не говорить таких слов, которые могут задеть чувства их мужей. Вот в чем различие”.

Разумеется, все это стереотипы, и они расходятся с опытом Килли, который говорил, что многие тайские женщины – коварные обманщицы. Для него жить в Таиланде значит осуществлять некую безудержную фантазию, мечту о побеге. “Брак – это хорошо, когда растишь детей, но потом ты оказываешься в кандалах. Поэтому я бросил все, оставил жену и двоих детей в Европе”, – сказал он.

“В Вене, – продолжил он, помолчав немного, – люди опутаны столькими обязательствами, столько всего приходится делать, а еще очень многого делать не позволяется. А здесь я наслаждаюсь свободой. Здесь у меня нет никаких обязательств”.

Расхожая и морально безупречная точка зрения на эксплуатацию Западом Востока в сексуальных целях гласит, что она по большей части принимала формы проституции, а проституция сама по себе всегда несправедлива и унизительна. Все эти наложницы, миа-нои, сяо-най, биби, ми-тай, О-Кичи наших дней, как бы их ни называли на разных языках, ущемлены в правах. Извлекая выгоду из гаремной культуры (как я назвал это явление), западные мужчины стали соучастниками восточной традиции, позволявшей обращаться с женщинами как с неодушевленным товаром, требуя от них совершения очень сокровенного и интимного действа, по идее, окутанного покровом тайны и несущего глубокий смысл, – полового акта. Действительно, сексуальная эксплуатация местных женщин – это, безусловно, пятно на репутации, особенно в тех случаях, как в прошлом, так и в настоящем, когда вступавшие в связи женщины действовали не по доброй воле, а попадали в сексуальное рабство (иначе это не назовешь) под принуждением со стороны сводников, сутенеров или даже правительств.

Но стоит ли так легко делать выводы столь обобщенные, отвлеченные, оторванные от конкретных реалий? Существует мир, живущий по принципам идеальной морали, и существует другой мир, в котором мужчины и женщины охотно уступают зову природы и силе обстоятельств. Для Гюстава Флобера и Ричарда Бёртона охота за наслаждениями на Востоке составляла всю соль опыта, обретавшегося в странствиях по тем краям, они упивались аморальной роскошью желаний. Они не пускали в ход силу, не злоупотребляли беспомощностью детей, они лишь делали то, к чему их приглашали, и то же самое можно сказать о многих тысячах других, менее известных людей, которые вели себя сходным образом – или так, как Дэвид Охтерлони, в изысканных покоях делийского особняка, или, как подавляющее большинство, в мишурной обстановке дешевых борделей.

Так что же нам думать обо всем этом? Были ли британцы и французы, заводившие себе любовниц-туземок во времена империй, виновны в том, что колонизировали тела подчиненных и униженных женщин точно так же, как колонизировали родные земли этих женщин? А те мужчины, которые сегодня ездят в Таиланд и на Филиппины, тоже достойны презрения? Я хорошо помню момент, когда задумался над этим впервые. Это было в начале 1980-х, когда я работал корреспондентом “Тайма” в Китае. Я проводил тогда отпуск на Филиппинах, на южном побережье Манилы. Сидя как-то ранним вечером в ресторане под открытым небом, я увидел, как к входу подъехала машина и из нее вышел тучный, явно больной подагрой белый мужчина весьма преклонного возраста. Его сопровождала юная стройная филиппинка, она держала его под руку и помогала доковылять до ресторана. Я узнал, что этот человек был чиновником американского правительства, откомандированным на Филиппины, там он и вышел на пенсию, а теперь наслаждался компанией женщины лет на сорок моложе его. Помню, я ощутил тогда сильную антипатию к этому человеку за то, что он не пожелал стареть более достойно, за то, что был старым распутником. Ведь он явно купил общество своей подруги-филиппинки, уподобившись какому-нибудь мистеру Курцу из “Сердца тьмы” Конрада, принуждавшему свою помощницу к, безусловно, неприятной для нее интимной близости.

Конечно, большинство мужчин не следуют примеру этого человека. Многие заключают прочные и длительные брачные союзы и обретают в этом куда более глубокий смысл, чем в своей беспорядочной личной жизни обретают всякие хронически неверные мужья или любители секс-туров в Анхелес. Невольно испытываешь гораздо больше уважения к мужчинам, хранящим верность одной женщине, чем к тем, кто изменяет женам или, если они вообще не женаты, тратит время и деньги на погоню за множеством женщин. И даже среди тех мужчин, кто всю жизнь остается холостяком, или разведен, или состоит в давно выдохшемся браке, не сохранившем и следа былой любви и привязанности, большинство, скорее всего, вовсе не думают, что поездка в Таиланд или на Филиппины принесет им счастье. Уж лучше жить в достойном воздержании, чем пускать слюни над продажными красотками.

И в этом смысле – не теряя надлежащего релятивистского уважения к другим культурам – безусловно, следует воздать должное и христианской идее моногамии, и наследию рыцарских идеалов, с которым она неразрывно связана. Христианство задает более высокую планку. Оно наделяет некоторые ценности, например сексуальную верность, священным качеством, внушая мысль, что ради нее стоит жертвовать эгоистичными наслаждениями. Оно требует большего почтения к женщине, чем в гаремных культурах, и не допускает существования целого сословия женщин, чья жизнь целиком сводилась бы к обслуживанию телесных потребностей мужчин, на которых, со своей стороны, даже не накладывались бы обязательства любить этих женщин и хранить им верность.