Чтение онлайн

Удар пришелся по середине колонны. А голова ее и остатки арьегарда, скованные болотом, не могли помочь.

Но и теперь, на грани разгрома, многие аскеры Сулеймана продолжали сражаться стойко и умело. Полки, сотни и даже небольшие кучки воинов становились нередко в круг, прикрывались щитами и ощетинивались оружие. И каждая такая группа газиев сама по себе стоила небольшого войска. Из круга оборонявшихся в отчаянных вылазках вырывались конные спахии или пешие янычары.

Беглый холоп силач Цопа бился бок о бок с рыцарем в роскошном легком доспехе с двуглавыми орлами на плаще. Простодушный Цопа с трудом поверил бы, узнав, в ком он так удачно нашел тогда напарника. Вчерашний раб боярина Кынди подобранным им турецким топором на длинном древке врубался в османский щит и рывком наклонял его к себе, а то и вовсе вырывал из рук противника, а князь Александр Палеолог, потомок кесарей Рума и шурин господаря Молдовы, двумя руками втыкал из-за спины холопа тяжелое копье в эту брешь, точным ударом сваливая каждый раз другого газия ислама. Мош Выртос, белобородый богатырь с Днестра, дрался рядом с другим старым воином, вельможным паном Гангуром, пыркэлабом Орхея, чье сердце, не вытерпев, толкнуло его, как бывало в юности, в самую гущу свалки. Где боярин, ворочая тяжким копьем с крюком, зацеплял турецкий панцирь и вытаскивал его владельца из ряда, там поспевал с дубиной Выртос, вбивая супостата в грязь. И оба были вполне друг другом довольны.

Горожанин-плотник, подставив скованный сталью щит, спасал от пущенного из арбалета дротика сорокского лучника в льняном кожухе. Хотинский крестьянин, метнув копье, останавливал острый нож румелийского азапа, готового прикончить сбитого им с ног белгородского шорника. Купец-католик из Кымпулунга отбивал ятаган, направленный в сердце гусита из Сучавы. Попав в окружение целого ряда осатаневших турецких пушкарей, спина к спине отбивались от топчиев сын врача Исаака иудей Давид и поджарый свирепый инок из Путнянской обители, — оба рыжие, как Иуда, и неукротимые, как братья Маккавеи. А мастер Кырлан, кузнец из Романа, выносил в это время на сильных руках из свалки мастера Илиодора, камнереза из Килии, потерпевшего неудачу в скоротечном поединке с дервишем-воином из охраны турецкого наряда.

Но главная работа у Высокого Моста, по их числу и силе, досталась все-таки крестьянским рукам. Крестьянским топорам, косам и стрелам, булавам и просто дубинам, землянским саблям и палашам. Ножам, рукам, иногда и зубам сынов земли в нехитром боевом наряде, в вытканных матерями, женами и сестрами боевых сермягах, вгрызавшихся в железные ряды врага. Хранитель границы — войник, пастух из серединных волостей — молдавский крестьянин взял на себя в тот день основную тяжесть ратной страды.

Вот тощий сын земли — в чем, казалось, душа держится! — нацелился спрямленной косой в могучего, одетого в кольчугу азапа. Быстрое движение — и азап бьется в судорогах под ногами товарищей и врагов. Вот лесной рыцарь в кольчужной накидке, спадающей ему на плечи из-под необъятной меховой шапки; бросившись под брюхо вздыбленного коня, он подрезает ему сухожилия, валит его на снег вместе со всадником и по брюху же, между бьющимися по воздуху копытами, наваливается на пытающегося высвободиться спахия, придавливает его, прирезывает.

Крестьяне и монахи, отпросившиеся в войско у господина, или просто сбежавшие кабальные холопы дрались, помышляя не о том, чтобы выжить, а лишь сразить врага, побольше врагов. Длинными косами резали поджилки коням и людям, били под брюхо, крушили булававами и палицами, рубили саблями и топорами. Схватив оружие павшего, отбразывали щиты — чтобы рубить и колоть обеими руками. А упав сами, — кололи, душили, грызли и давили сбитых с ног врагов. Они не замечали драгоценностей, золотых цепей, тугих кошельков поверженных турок, не думали о добыче. Потом ее, конечно, подберут, ничто ценное не ускользнет от хозяйственных взоров бойцов. Но теперь — не время. Пламя боя требует человека всего без остатка.

Вынеся Илиодора, кузнец Кырлан вернулся на шлях, добыл где-то турецкий аркебуз, успел зарядить его и еще на бегу почти в упор выстрелил в роскошно одетого бека, разворотив в стальном нагруднике газия большую черную дыру. Евреин Давид и бородатый монастырский войник, поддерживая друг друга, вырвались из свалки мертвых тел, набросанных ими между двумя пушками, и, сняв ярмо с могучих болгарских волов, впряженных по шестеро в орудие, остриями сабель погнали обезумевших животных на вставших кругом пеших турок, взломав живым тараном испытанный в обороне строй аскеров. Мош Выртос, заслонив собой раненного в руку пана Гангура, отбивался сразу от семерых азапов. И все так же слаженно действовали топором и копьем силач Цопа и князь Александр Палеолог. Поп из Покутья сражался рядом с татарином, белгородский рыбак — с бежавшим из Орды русским. Защитники одной земли, они равноправными побратимами отдавали Молдове свой последний вздох.

Натиск молдавских чет, вал за валом скатывавшихся с холма на дорогу, становился все упорнее. И сражение стало близиться к концу.

Чем больше нападающие дробили парализованное тело турецкого дракона, тем ниже падала стойкость осман. Янычар и спахиев, бешлиев и азапов, отгороженных от своих туманом, из которого появились разъяренные войники врага и сыпались смертоносные удары, все сильнее охватывала безнадежность, а за ней и страх. Аскеры чувствовали себя оставленными Аллахом, покинутыми всеми, заброшенными в мглистых дебрях враждебного мира, сама природа которого восстала против них и поражала их со всех сторон руками свирепых воинов, в слепом тумане скорее похожих на страшных духом, чем на людей.

И тогда малому числом войску Штефана удалось добиться главной цели, поставленной господарем. Молдавские воины столкнули наконец расчлененные части большой турецкой колонны со старого шляха вправо. А справа, прикрытая обманчивым пологом рыхлого снега, захватчиков ждала бездонная топь.

Это был конец.

Янычары из авангарда, все еще скованные смертной схваткой с остатками секейских чет, с поляками, венграми и подошедшими на помощь пешими куртянами воеводы, услышали за спиной растущий, заполнявший собой долину, зловещий стон. Это слились воедино жалобные, яростные, отчаянные вопли утопавших в трясине отрядов, проклятия, предсмертные мольбы о помощи, крики бессильной ярости. Янычары поняли все. Агам и бекам не надо было объяснять, что делать, своим опытным бойцам: янычарский корпус, как единое тело, подался назад и начал отступать. Медленно, тесной толпой отборные воины ислама врубались саблями в туман, не думая о том, свои или чужие гибнут под их клинками. Но старый шлях недалеко от моста сворачивал на запад. Отступавшая вслепую колонна уткнулась головой в болото и под натиском идущих сзади тоже стала в нем увязать.

И тут Сулейман Гадымб, в бессилии слушавший шум несчастливой для него битвы, заметил, что туман быстро тает, слишком поздно рассеивается, падая рваными клочьями под ноги людей и коней. Командующий увидел, что армия его гибнет, а менее чем в версте, распустив по ветру алую хоругвь, к нему скачет большой отряд конных витязей. Это была главная хоругвь армии Штефана, и сам хозяин этой земли — визирь узнал его издалека — несся вскачь во главе четы, грозя сверкающей саблей, чтобы свершить приговор судьбы. Тот самый бей Штефан, которого султан повелел ему, Гадымбу, приволочь за бороду в Стамбул, чтобы бросить к подножию престола вселенной. Командующий горько улыбнулся. Осени его нынче победа, на что была бы ему она? Ведь бей Штефан — он видел это острым взором воина — не носил бороды. Мудрец, однако, не бежит от судьбы, мудрец встречает ее грудью. И, вынув ятаган, Сулейман-паша шагом поехал навстречу конникам молдавского воеводы.

Но уже налетели, закрыли со всех сторон сераскера храбрецы-бешлии, уцелевшие спахии гвардии, телохранители в светлых доспехах. Выросла, словно из-под земли, стена гвардейцев-мунтян, подоспевших на помощь своему господарю. И, отбивая еще занятые боем, не успевшие развернуться навстречу заслоны куртянских чет, закрывая собой начальников от пуль и стрел, последние верные воины вихрем увлекли с собой и Гадымба, и не отстававшего от него Раду. На всем скаку отбиваясь от куртян Штефана, отряд помчался по старой дороге к белевшей вдалеке речке Симле, за которой мунтянское войско, снявшись с лагеря, тоже начало отходить к Дунаю.

Было мгновение, когда над Гадымбом, казалось, навис неотвратимый плен. Это на его дороге выросла получета капитана Федора, крещеного ногайского татарина, прозванного на его родине Хан-Темиром. Получета знаменитого воина с гиканьем врезалась в передовые порядки бешлиев, столкнув десятки турок в болото; сзади в пробивавшийся на волю отряд, выросший между тем в добрый полк османов, врубился разгоряченный погоней воевода Штефан. Однако в порыве отчаяния телохранители Сулеймана и Раду вырвались в первые ряды и открыли-таки брешь, уводя своих господ от неволи. Сулейман-паша и князь мунтян, сломя голову, поскакали дальше, оставив гибнущую турецкую армию на волю немилостивой судьбы. Вскоре поредевшему отряду беглецов, подгоняемых страхом, удалось оторваться от преследователей.

Штефан осадил коня и, спешившись, опустился на колени в окровавленный снег, истово крестясь. Бояре, куртяне и войники последовали его примеру.

Когда минуло время с первого пушечного выстрела, назначенное воеводой, Войку бережно закрыл золотой крышкой циферблат княжеских часов и махнул рукой. Забили бубны и барабаны, понеслись протяжные, словно зов оленей, могучие звуки бучумов. Двое из белгородцев, кэушел Гарштя и витязь Чега, вынули из чересседельных сум волынки. И через лес и поле, сквозь туман понеслись не простые сигналы боевых труб, а настоящая музыка. Суровая и грозная войницкая хора, зовущая на сечу.